Шахтёры на глубине 1200 метров нашли проход к городу из другого времени

Утром решили послать человека. Ковальчук предложил себя, но по возрасту не подошёл. Тогда идти вызвался 32-летний Максим Гончаренко. Ему выдали портативную рацию, надели страховочный пояс и пристегнули трос. Проход к этому времени расширили примерно до метра.

Гончаренко пролез через стену и встал на мокрую землю под открытым небом. В шахте трос тянулся в отверстие среди породы на глубине 1200 м. Снаружи он выходил из небольшой тёмной дыры в бетонной подпорной стене возле жилого дома. С той стороны стена была толщиной меньше метра.

— Макс, меня слышно? — спросил Ковальчук.

— Слышно.

— Как ты там?

— Холодно. Дышится обычно. Небо настоящее.

Гончаренко поднял голову.

— А если поддельное, то сделано отлично.

Люди держались поодаль. Первым подошёл Яременко, протянул руку, и Максим пожал её. Впоследствии Дорошенко говорил, что страннее этого рукопожатия ничего не было: двое советских людей в обычных куртках, каждый уверенный в подлинности собственного Советского Союза.

Отойти разрешили лишь до ближайшего перекрёстка. Камера работала, Гончаренко перечислял по рации увиденное:

— Продуктовый. Аптека, парикмахерская. Памятник шахтёрам. Остановка.

Район уже оцепили; прохожие останавливались, разглядывая его. На центральной площади висел большой портрет незнакомого Гончаренко государственного деятеля.

— Это кто? — спросил он Яременко.

Тот назвал фамилию. В штреке 1987 года Остапенко резко поднял голову.

— У нас такого человека вообще нет? — спросил Коваленко.

— Никогда не слышал этой фамилии.

Гончаренко пошёл дальше. Возле дома культуры он увидел на доске карту и попросил снять её. Каменка занимала место, где в их мире были лес и несколько небольших посёлков. На северной окраине карты значилась Глубокая-12.

— Туда можно попасть? — спросил Максим.

— Нельзя.

— Почему?

— Я говорил: шахта закрыта.

— Мне надо на неё посмотреть.

После короткого разговора с военными ему разрешили доехать до внешнего ограждения. Дорога заняла около 20 минут. По мере приближения Гончаренко говорил всё меньше. Наконец из рации донеслось:

— Григорий Фёдорович.

— Да?

— Она такая же.

— Шахта? Вся?

— Копёр старый, другой. А расположение то же. Административный корпус, подъезд — всё на своих местах.

Ковальчук закрыл глаза. С 1961 года он работал на Глубокой-12, и в его мире её не закрывали в 1959-м.

— На главный корпус посмотри.

— Вижу.

— Слева от него старая котельная.

После паузы Максим ответил:

— Стоит.

— Бетонный резервуар за ней?

— Тоже есть.

— А справа…

Бригадир умолк.

— Справа что?

— Ничего.

Гончаренко приблизился к ограждению. Ржавая табличка на воротах предупреждала: «Опасная зона. Проход запрещён».

— После аварии законсервировали всё, — сказал Яременко.

— А что здесь случилось на самом деле?

Яременко долго молчал.

— В 1959 году проходчики пробили стену на горизонте 1200 м.

В штреке 1987 года теперь был слышен только гул вентиляции. Ковальчук медленно повернулся к Остапенко.

— Как мы.

Яременко продолжил:

— По другую сторону оказался город.

Гончаренко застыл у ворот.

— Какой?

— Не наш.

— А люди?

— Туда ушла группа. За ней — следующая. Через три дня связь оборвалась. Потом из прохода стали выходить люди.

— Что за люди?

— С виду ничем не отличались. Говорили, что они наши шахтёры.

Ковальчука передёрнуло.

— И что вы с ними сделали? — спросил Гончаренко.

— Изолировали.

— За что?

— Некоторые настоящие шахтёры в это время оставались наверху.

Яременко выдержал паузу.

— Одинаковых людей у нас стало по двое.

Остапенко сразу приказал Гончаренко возвращаться. Ответа не было.

— Максим, назад!

Рация молчала.

— Гончаренко!

Наконец сквозь шипение послышалось:

— Я слышу.

— Немедленно возвращайся.

— Погодите, что происходит? Здесь кто-то идёт.

Закреплённая на груди камера показывала шахтные ворота. За ржавой сеткой, между заброшенными зданиями, стоял мужчина в старой шахтёрской робе. Пока далеко, но он приближался. Яременко отступил.

— Назад!

— Кто это? — спросил Гончаренко.

Ему не ответили. Мужчина дошёл до ворот, и стало видно лицо. Первым его узнал Ковальчук.

— Макс.

Гончаренко молчал. За ограждением стоял он сам, только примерно на 20 лет старше. Очертания лица, шрам над левой бровью, слегка искривлённая после давней травмы кисть — всё совпадало.

Старший Гончаренко посмотрел в камеру…