Женщина сорвала похороны, заявив, что не вся правда была раскрыта

Одеться Елене разрешили. Через пятнадцать минут она вышла через парадную дверь, прямая, в пальто без складок. Возле машины обернулась и три секунды смотрела на окна второго этажа. Села сама, не дожидаясь, когда пригнут голову.

Виктор остался на пороге. Застёгивая куртку, Бондаренко задержался рядом, но на него не смотрел.

— Парень в пятнадцатой городской больнице. Стабилен, выводят из седации. Мать с ним.

Помолчав, майор добавил:

— Родная. Которую вчера ваши охранники по грязи тащили.

Ответа не было. Уже взявшись за дверцу машины, Бондаренко услышал позади короткий сдавленный звук. Оборачиваться не стал: на такое мужчине лучше не смотреть.

Суд продолжался семь месяцев. Елена Коваленко получила 12 лет. Мельнику, который сотрудничал со следствием, назначили восемь. Ночному анестезиологу из бункера дали четыре года условно.

Материалы расследования стали основанием ещё для одного, архивного дела — о торговле детьми в роддоме Каменки в девяностые и нулевые годы. Следователи изъяли хранившиеся в подвале районной больницы журналы и начали проверять старые записи. В них насчитали 11 подозрительных смертей.

Виктор пришёл в суд лишь однажды, давать показания. Двадцать минут говорил сжато и по делу, не поднимая глаз от стола. На бывшую жену за стеклом так и не взглянул. Она все эти двадцать минут смотрела на него.

Через три дня после задержания Елены Виктор приехал в больницу. Он дошёл до палаты 412, но внутрь не вошёл. Остановился перед дверью и смотрел сквозь стеклянную вставку.

Максим полусидел на подушках. После пережитого он сильно похудел, под больничной одеждой выступали ключицы. Возле кровати, на стуле, сидела Оксана в своей шали и чистила для него мандарин. Она отделяла кожуру, а Максим не сводил глаз с её рук. Он следил за каждым движением так внимательно, как смотрят на фокус, разгадку которого никак не удаётся понять. Виктор видел их обоих, но порог палаты не переступил.

Четыре минуты Виктор простоял у двери, после чего ушёл. На следующий день он приехал снова, а потом вернулся ещё раз. В четвёртый приезд Оксана сама открыла дверь и вышла в коридор. Все предыдущие дни она замечала за стеклом его неподвижную тень и знала, что он стоит снаружи.

Они остановились друг против друга. Между дорогим пальто Виктора стоимостью в полмиллиона и шалью санитарки оставалось всего три плитки больничного пола.

— Он каждый день о тебе спрашивает. Память по кусочкам возвращается, врачи торопить запрещают. А про отца спросил на второй день. Прежде всего остального.

— Я ему не отец.

— Двадцать два года… На велосипеде ездить учил — и не отец?

Оксана поправила шаль.

— Послушай, богатый человек. Мне бы тебя ненавидеть. Твоя жена дважды сына у меня украла: из роддома, потом в гроб уложила. А ты меня от могилы, как собаку…

Она оборвала себя и махнула рукой.

— Но там мальчик. Ему нужны все, кто любит его, понимаешь? Все. Двадцать два года украдены. Не отнимайте хоть то, что осталось, вы, взрослые, со своей гордостью.

Виктор был выше Оксаны на голову и поначалу смотрел на неё сверху вниз. Затем сделал то, чего прежде не делал ни перед деловыми партнёрами, ни перед министрами, ни перед следователями в девяностые: опустился перед ней на колени. Прямо в пальто, посреди больничного коридора, на кафель, от которого пахло хлоркой. Оксана замерла с приоткрытым ртом.

— Прости меня. За ворота, за охранников. За гроб, который я не открыл по твоей просьбе. Третью ночь твой крик про пломбы слышу. И третью ночь знаю: я ведь ещё тогда понял. Лёгкий был гроб. Знал, а землю бросил. Можешь — прости. Не можешь — имеешь право. Но к сыну впусти. Не наследник мне нужен. Сын.

Оксана постояла над ним, наклонилась и потянула за плечи вверх. Её руки санитарки привыкли поднимать тяжёлое.

— Вставай. Хватит передо мной на коленях. Я сама вчера стояла. Довольно нам обоим.

Она отвернулась к окну, голос стал на полтона ниже.

— Пойдём. Он мандарины любит. Ты знал?

— С трёх лет. На Новый год мы ему целый ящик…

— Вот мне и расскажешь. Всё. За двадцать два года много наберётся, богатый человек. С трёх и начинай.

Выписали Максима в апреле, через пять месяцев. Возле больничного крыльца стояли чёрный «Майбах» и разбитая старая машина двоюродного брата Оксаны. Тот приехал с роднёй из другого областного центра: девять человек, две корзины еды, гитара.

Максим вышел сам, без коляски. Ещё худой, но спину уже держал прямо. Остановился, щурясь на солнце. Слева был Виктор, справа Оксана; внизу родственники запели в три голоса. Брат ударил по струнам так, что с тополя взлетели голуби.

— И это всё ради меня?

— Это всё твои, — ответила Оксана. — Нас много, чава. Привыкай.

Он засмеялся неумело, с непривычки, как смеются после долгой болезни, и вдруг порывисто обнял мать. Уткнулся в ту самую шершавую шаль, пахнувшую дымом и мандаринами. Оксана схватила его красными, покрытыми цыпками руками, зажмурилась. Губы двигались: она считала позвонки через куртку, как 22 года и пять месяцев назад успела пересчитать пальцы крохотной руки, пока младенца не унесли. Всё совпадало. Всё было на месте.

Виктор не подходил, ждал в двух шагах. Максим поднял лицо с материнского плеча и протянул к нему открытую ладонь — звал, не предлагал рукопожатие.

— Пап, чего стоишь? К нам иди.

Хозяин заводов и трастов Виктор Коваленко так поспешно преодолел эти два шага, что едва не споткнулся. Внизу прозвучал новый гитарный аккорд. Апрельское солнце одинаково щедро освещало мокрый асфальт, крышу «Майбаха» и капот старенькой машины — не подсчитывая, кому какая доля полагается.