Он нашёл щенка овчарки, замерзающего в коробке. То, что сделал пёс, невероятно…

Тихое царапанье донеслось из-под железной кровати. Николай присел и увидел в глубокой тени две янтарные точки. Гром забился к стене, втянул голову в плечи и следил за человеком так, будто ожидал удара. Тепло вернуло ему силы, но вместе с силами вернулся и пережитый страх.

Мужчина сделал осторожный шаг. Щенок оскалил маленькие зубы и низко зарычал. Звук дрожал и часто обрывался, однако сомнений не оставлял: если рука приблизится, Гром будет защищаться. По истощённому телу и старым ссадинам можно было понять, что человеческое прикосновение прежде не обещало ему ничего доброго.

Николай опустился на колени, отвернул лицо и медленно протянул открытую ладонь. Он говорил тихо, обещая, что здесь никто не причинит боли. Но щенок только сильнее прижался к стене. Тогда Николай увидел в нём себя: один прятался под кроватью, другой — в доме на краю леса, и оба принимали любое приближение за угрозу.

Он вспомнил, как сам перестал отвечать на звонки бывших товарищей. Те предлагали приехать, молча посидеть, помочь с переездом, но Николай слышал в каждом предложении попытку заставить его снова говорить о погибших. Он отталкивал людей прежде, чем они могли подойти близко. Гром делал то же самое единственным доступным ему способом — зубами, рычанием и стремлением стать незаметным.

Доверие нельзя потребовать или получить силой. Мужчина убрал руку, поднялся и сказал, что согласен на правила нового жильца. Он поставил миску с уже остывшей едой в нескольких шагах от укрытия, отошёл к печи и повернулся спиной.

Даже положение миски пришлось выбирать осторожно. Слишком близко к кровати — и щенку пришлось бы есть в тесноте, не видя выхода; слишком далеко — и он не решился бы покинуть тень. Николай поставил её так, чтобы Гром мог контролировать комнату и в любую секунду отступить. Для испуганного животного возможность выбора была важнее голода.

Прошло около десяти минут. Николай смотрел на огонь и старался не двигаться. Наконец когти едва слышно заскребли по доскам. Из-под кровати показался чёрный нос, затем напряжённая морда. Гром втягивал запах еды и постоянно проверял человека взглядом. Сделав несколько коротких перебежек, он добрался до миски и начал торопливо есть.

Любой скрип стула заставлял щенка замирать. Николай сидел неподвижно, пока не прекратилось чавканье. Когда он позже посмотрел под кровать, Гром снова скрывался у стены, зато миска была вылизана до металлического блеска. Этого хватало.

Утром буря стихла. Сугробы поднялись почти до подоконников, дорога исчезла, и разговор о приюте можно было отложить. Николай снова растопил печь и приготовил еду. Он не заглядывал в укрытие, не звал щенка и не пытался прикоснуться. Всё происходило в одном и том же порядке, чтобы дом перестал казаться непредсказуемым.

К вечеру Гром высунул голову, пока Николай находился в комнате. Он не решился выйти, но и не спрятался сразу. Их взгляды встретились всего на несколько секунд. Для любого другого человека это ничего не значило бы. Николай же понял, что получил первый осторожный ответ…