После смерти мужа Мария узнала, что рождение сына хранило семейную тайну

Полгода прошло со смерти Виктора Петровича, а дом Марии Викторовны Савчук всё стоял притихший. Ни смеха, ни громких голосов — будто жизнь покинула комнаты вместе с хозяином.

— Мам, давай я пока побуду у тебя? — предложил Артём. — Тебе ведь тяжело, я вижу.

— Нужно привыкать, сынок. Папы больше нет, а нам придётся жить дальше. Он бы не хотел, чтобы ты отказывался от своих планов, пусть даже ради меня. Иринушке тоже, наверное, обидно: ты почти всё время проводишь здесь. А я собираюсь вернуться в гимназию. Директором больше не буду, пойду учителем. К тому же Светлана Григорьевна хочет ко мне перебраться. Ей понадобится моя забота.

— Ладно, сегодня поеду к себе. Только обещай звонить, если что-нибудь нужно. В любое время, даже когда я на работе. А насчёт бабушки всё-таки подумай. Я её люблю, но жить с ней под одной крышей… Ты же помнишь, как она к тебе относилась. Прохладно — это ещё мягко сказано.

— Общее горе сближает людей гораздо сильнее, чем счастье, — сказала Мария Викторовна. — Я потеряла любимого мужа, а она — единственного сына. Может быть, раньше Светлана Григорьевна ревновала и не хотела ни с кем делить внимание своего мальчика. Теперь нам делить некого.

— Может быть. Но с окончательным переездом повремени. Пусть сперва приедет погостить. Посмотрите, как получится.

Мария с любовью смотрела на Артёма, удивляясь тому, каким взрослым он стал. За счастливой жизнью с Виктором она не заметила, как пролетели годы. Их тепло и сейчас оставалось с ней, не позволяло совсем закрыться в своём несчастье.

Когда сын ушёл, она направилась в кабинет. Здесь достаточно было взглянуть на любую вещь, чтобы вспомнить мужа. На столе остался её подарок к пятидесятилетию Виктора — изготовленный вручную ежедневник в дорогом кожаном переплёте. Мобильное приложение так и не заменило Виктору бумагу: всё важное он записывал по старинке. Артём посмеивался над отцовскими привычками, а тот со смехом отвечал: «Рукописи не горят».

Вспомнив их шутки, Мария улыбнулась. С кресла она подняла кашемировый жакет, который муж носил дома, и прижала к лицу. В мягкой ткани ещё чувствовался его любимый одеколон — горьковатый, с сандаловыми нотами.

За стеклом моросил дождь. Начиналась осень, и такая погода особенно нравилась Вите: он говорил, что от неё на душе становится спокойно.

— Надо учиться жить без него, — тихо произнесла Мария.

Всего час назад она убеждала в этом сына. И теперь слова звучали разумно, твёрдо, словно объяснение учителя, но от них грудь стянуло холодом.

Она вспомнила их последний Новый год. Тогда они остались вдвоём, не в силах отойти от известия о болезни. За неделю до праздника Виктор вернулся из рейса, и уже по его растерянной улыбке, по боли и страху в глазах Мария поняла: что-то случилось. С расспросами она не спешила — знала, что мужу нужно самому решиться заговорить.

За обедом он пытался, как обычно, рассказывать смешные истории из плавания, однако сбивался, терял нить. Его прерывали приступы кашля, совсем не похожего на простудный. К еде Виктор почти не притрагивался; казалось, ел лишь затем, чтобы не огорчить жену. Раньше после рейса было иначе: соскучившись по домашней кухне, он первые дни оттуда почти не выходил, и Мария едва поспевала готовить.

— Маша, я заболел, — наконец сказал он, оставив попытки шутить. — Сначала думал, вирус. Фёдорович лечил меня, только лучше не становилось. В одном городе мы задержались на несколько дней, и он настоял на обследовании. Нашли саркому лёгких. Такой диагноз — приговор. Нам нужно заняться делами, всё устроить, пока я ещё могу ясно думать и что-то делать.

Марии не хватило воздуха. Сейчас она предпочла бы услышать что угодно: что он изменил ей, уходит из семьи, что его списали с корабля. Любую беду, лишь бы не эту.

— А если это ошибка? — с робкой надеждой спросила она. — Давай завтра же обследуемся здесь, дома.

— Там хорошие врачи, Маша. Не думаю, что ошиблись. Но в больницу, конечно, пойдём.

Целую неделю они с Виктором поддерживали перед близкими одну и ту же видимость: «У нас всё хорошо». Сына и Светлану Григорьевну они не хотели тревожить раньше времени, а другим родственникам — приносить тяжёлую новость перед любимым праздником…