После смерти мужа Мария узнала, что рождение сына хранило семейную тайну

Полгода прошло со смерти Виктора Петровича, а дом Марии Викторовны Савчук всё стоял притихший. Ни смеха, ни громких голосов — будто жизнь покинула комнаты вместе с хозяином.

— Мам, давай я пока побуду у тебя? — предложил Артём. — Тебе ведь тяжело, я вижу.

— Нужно привыкать, сынок. Папы больше нет, а нам придётся жить дальше. Он бы не хотел, чтобы ты отказывался от своих планов, пусть даже ради меня. Иринушке тоже, наверное, обидно: ты почти всё время проводишь здесь. А я собираюсь вернуться в гимназию. Директором больше не буду, пойду учителем. К тому же Светлана Григорьевна хочет ко мне перебраться. Ей понадобится моя забота.

— Ладно, сегодня поеду к себе. Только обещай звонить, если что-нибудь нужно. В любое время, даже когда я на работе. А насчёт бабушки всё-таки подумай. Я её люблю, но жить с ней под одной крышей… Ты же помнишь, как она к тебе относилась. Прохладно — это ещё мягко сказано.

— Общее горе сближает людей гораздо сильнее, чем счастье, — сказала Мария Викторовна. — Я потеряла любимого мужа, а она — единственного сына. Может быть, раньше Светлана Григорьевна ревновала и не хотела ни с кем делить внимание своего мальчика. Теперь нам делить некого.

— Может быть. Но с окончательным переездом повремени. Пусть сперва приедет погостить. Посмотрите, как получится.

Мария с любовью смотрела на Артёма, удивляясь тому, каким взрослым он стал. За счастливой жизнью с Виктором она не заметила, как пролетели годы. Их тепло и сейчас оставалось с ней, не позволяло совсем закрыться в своём несчастье.

Когда сын ушёл, она направилась в кабинет. Здесь достаточно было взглянуть на любую вещь, чтобы вспомнить мужа. На столе остался её подарок к пятидесятилетию Виктора — изготовленный вручную ежедневник в дорогом кожаном переплёте. Мобильное приложение так и не заменило Виктору бумагу: всё важное он записывал по старинке. Артём посмеивался над отцовскими привычками, а тот со смехом отвечал: «Рукописи не горят».

Вспомнив их шутки, Мария улыбнулась. С кресла она подняла кашемировый жакет, который муж носил дома, и прижала к лицу. В мягкой ткани ещё чувствовался его любимый одеколон — горьковатый, с сандаловыми нотами.

За стеклом моросил дождь. Начиналась осень, и такая погода особенно нравилась Вите: он говорил, что от неё на душе становится спокойно.

— Надо учиться жить без него, — тихо произнесла Мария.

Всего час назад она убеждала в этом сына. И теперь слова звучали разумно, твёрдо, словно объяснение учителя, но от них грудь стянуло холодом.

Она вспомнила их последний Новый год. Тогда они остались вдвоём, не в силах отойти от известия о болезни. За неделю до праздника Виктор вернулся из рейса, и уже по его растерянной улыбке, по боли и страху в глазах Мария поняла: что-то случилось. С расспросами она не спешила — знала, что мужу нужно самому решиться заговорить.

За обедом он пытался, как обычно, рассказывать смешные истории из плавания, однако сбивался, терял нить. Его прерывали приступы кашля, совсем не похожего на простудный. К еде Виктор почти не притрагивался; казалось, ел лишь затем, чтобы не огорчить жену. Раньше после рейса было иначе: соскучившись по домашней кухне, он первые дни оттуда почти не выходил, и Мария едва поспевала готовить.

— Маша, я заболел, — наконец сказал он, оставив попытки шутить. — Сначала думал, вирус. Фёдорович лечил меня, только лучше не становилось. В одном городе мы задержались на несколько дней, и он настоял на обследовании. Нашли саркому лёгких. Такой диагноз — приговор. Нам нужно заняться делами, всё устроить, пока я ещё могу ясно думать и что-то делать.

Марии не хватило воздуха. Сейчас она предпочла бы услышать что угодно: что он изменил ей, уходит из семьи, что его списали с корабля. Любую беду, лишь бы не эту.

— А если это ошибка? — с робкой надеждой спросила она. — Давай завтра же обследуемся здесь, дома.

— Там хорошие врачи, Маша. Не думаю, что ошиблись. Но в больницу, конечно, пойдём.

Целую неделю они с Виктором поддерживали перед близкими одну и ту же видимость: «У нас всё хорошо». Сына и Светлану Григорьевну они не хотели тревожить раньше времени, а другим родственникам — приносить тяжёлую новость перед любимым праздником.

Артём встревожился первым. Родители объявили, что в новогоднюю ночь гостей не будет: они хотят побыть вдвоём и не приглашают даже родных.

— Вот это да! — Он улыбался, но тревога плескалась в глазах. — Неделю с папой толком поговорить не получается, а теперь вы и на праздник меня домой не пускаете. У вас, что ли, снова медовый месяц, раз от всех прячетесь?

— Можешь считать и так, — ответил Виктор Петрович. — Приезжай третьего числа, как раз устанешь праздновать. А за подарки не волнуйся: Дед Мороз положит их тебе под ёлку.

Сын уступил неохотно. После долгой разлуки он скучал по отцу, с которым был особенно близок.

Светлана Григорьевна принять отказ спокойно не смогла. По телефону она долго напоминала Виктору, чем пожертвовала, пока растила его. Потом начались истерика и упрёки в бессердечии: мать будет одна в четырёх стенах, а он собирается веселиться с «этой». Произнести имя невестки она не пожелала.

— Мам, позови подруг. Или сама сходи к кому-нибудь, — предлагал Виктор.

— Нет уж. Раз собственному сыну не нужна, останусь одна. И запомни: женщина сегодня рядом, завтра ушла, а мать у тебя одна, другой не будет.

Они с Марией прожили почти тридцать лет, но всякий раз, когда что-нибудь шло не по плану Светланы Григорьевны, Виктор слышал это напоминание. Мать оборвала разговор без прощания. В новогоднюю ночь он звонил с поздравлениями — она сбрасывала вызовы.

Телефон зазвонил и сейчас, вернув Марию из прошлого в кабинет. Увидев имя свекрови, она ответила сразу: даже короткое ожидание Светлана Григорьевна принимала за личное оскорбление.

— Здравствуй, Мария. Тёма от тебя уже съехал?

— Да, сегодня вернулся домой.

— Что дальше собираешься делать?

— Хочу работать. Завтра узнаю, есть ли ещё свободное место в гимназии.

— Твоя работа меня не интересует! — раздражённо перебила свекровь. — Я спрашиваю, когда смогу переехать в дом моего сына.

«Дом моего сына» — на этих словах она особенно настояла. Мария услышала знакомый тон и поняла: смерть Виктора ничего не изменила. Свекровь по-прежнему оставалась центром вселенной, а окружающим отводила место ничтожных людей, обязанных исполнять её желания. Ещё утром Мария хотела поскорее забрать её к себе. Теперь это желание исчезло.

— Светлана Григорьевна, после Витиной смерти дом принадлежит мне. Только мне. И жить здесь вы сможете, если я соглашусь. Вы присутствовали, когда оглашали завещание, знаете, что кому оставлено. Вас Виктор не обделил.

К такому отпору свекровь не привыкла. Ради мира в семье невестка годами уступала, старалась сглаживать углы. Даже мужа успокаивала, когда тот ссорился с матерью, особенно в последний год. Почему-то Виктор тогда избегал общения с ней, ограничиваясь редкими визитами из вежливости и денежной помощью.

Теперь Мария мешала и её плану переехать на всё готовое: получить жильё, полный пансион, уход, а главное — человека под рукой, на которого можно злиться и которым удобно помыкать.

После короткого молчания в трубке посыпались ругательства.

— Да кем ты себя возомнила? Я тебя в семью приняла, без роду без племени! Позволила нашу фамилию носить, а она многого стоит. Плебейка и останется плебейкой, откуда тебе знать, как в достойных семьях относятся к старшим! Ничего, найдётся на тебя управа. По завещанию, говоришь, всё поделено? А цацки твои? Шубы, которые тебе мой сын покупал? Или завтра я въезжаю в его дом, или по судам тебя затаскаю. Мне семьдесят лет, но сил на тебя хватит!

Шквал гнева оборвался всхлипываниями.

— Был бы мой мальчик жив, ты бы так со мной не говорила. Он мать любил, он бы меня без помощи не бросил.

— Мы с Тёмой и не собираемся вас бросать, — ответила Мария. — Но переезд отложим. Мне надо приготовить комнату, а ещё договориться, как вы будете жить в моём доме. Приезжайте сначала на пару дней. Поглядим, сумеем ли ужиться, потом решим насчёт постоянного проживания.

— Хорошо, — неожиданно доброжелательно отозвалась свекровь, сразу успокоившись. — Неделю тебе даю. Потом приеду на несколько дней.

Мария чувствовала себя измученной. Она знала, что права, и всё же винила себя за отказ. А после утреннего предостережения сына не проходило беспокойство: будто что-то ускользало от неё, оставалось незамеченным.

Со Светланой Григорьевной у них не заладилось ещё при знакомстве. Тогда Виктор уже получил диплом судоводителя, прошёл практику на внутренних рейсах и поступил третьим помощником капитана на торговое судно. Мария заканчивала пятый курс педагогического университета; после практики её пригласили преподавать в одну из лучших городских гимназий.

— Мария? — сдержанно переспросила мать, выслушав представление сына. — Когда-то такими именами прислугу называли. А у нас в семье имена царственные. И фамилия о многом говорит, напоминает о былом величии предков.

— Светочка, ну перестань, — ласково попросил отец Виктора. — Не князья мы. Зачем гостью в заблуждение вводить?

Жена ответила ему холодным, предупреждающим взглядом и снова принялась рассматривать Марию. Своему сыну она желала невесту с внешностью всемирно известной супермодели, блестящей деловой карьерой и родословной, восходящей если не к самим монархам, то хотя бы к их близкой родне. Милая, воспитанная девушка с хорошими манерами не отвечала ни одному требованию: её родители были инженерами-строителями и работали в другом городе.

— Мам, долго мы в коридоре стоять будем? Пора уже гостей к столу звать, — вмешался Виктор, пытаясь смягчить неловкость.

Светлана Григорьевна чуть посторонилась и царственным жестом указала на гостиную. Ни богатства, ни безупречного вкуса в ней не обнаружилось: обычная семейная комната, словно её хозяева в бурные девяностые не сумели урвать себе кусок получше. На столе тоже не было ничего изысканного. Зато каждое блюдо хозяйка представляла так, будто угощала голодающих редчайшими деликатесами.

Виктор предупреждал, что мать экзальтированна, любит принимать желаемое за действительное. Мария слушала его, но такого и вообразить не могла.

Через два часа они наконец вышли на улицу. Мария была как выжатый лимон, и Виктор смотрел на неё с нежностью и сочувствием.

— Не расстраивайся. Обычно мама милая, с ней хорошо. Только при знакомстве её заносит. Кто бы ни пришёл — папин коллега, мой приятель, новый сосед. Надеюсь, вы подружитесь. А не получится — тоже не беда, жить-то мы будем отдельно.

— Да я не расстраиваюсь, — ответила Мария. — Родителей не выбирают.

За воспоминаниями Мария не заметила, как пролетело несколько часов. Дождь прекратился, и в закатном небе появилась яркая радуга. На мокрых листьях старых яблонь играли отблески света. Эти деревья Виктор посадил в первый год после переезда в дом; Мария долго смотрела на них, не отводя глаз от знакомого сада.

— Тебя нет, а они растут, — прошептала она в пустоту. — Остались после тебя, хранят о тебе память.

Из верхнего ящика стола Мария вынула ключ от сейфа и повертела его в пальцах. Он всегда лежал здесь, только пользоваться им ей до сих пор не приходилось. Мужа она не боялась — уважала то, что принадлежало лишь ему. Теперь следовало разобрать бумаги.

За картиной в стену был встроен обыкновенный запирающийся ящик. Несколько раз Мария подходила к нему, но открыть так и не решалась.

Снова раздался звонок. На этот раз позвонил Артём.

— Мам, как ты там? Пообедала?

Она на мгновение растерялась. Последнее время именно сын напоминал ей о еде.

— Конечно. Омлет приготовила, салат, — уверенно солгала Мария.

— А день как провела?

— Думала, по саду гуляла. С бабушкой поговорила.

— И? — В голосе сына появилось напряжение.

— Решили не спешить с переездом.

— Неужели она сразу согласилась?

— Не сразу. Но договориться удалось.

Разговор закончился, а мысли Марии опять вернулись к свекрови. В ту пору они с Виктором жили в квартире, доставшейся ему от бабушки. Мария несколько раз пыталась сделать Светлану Григорьевну по-настоящему близким человеком, но каждая такая попытка заканчивалась неприятно. Постепенно между ними осталась лишь холодная вежливость, и невестку это вполне устраивало. Даже известие о ребёнке, которого ждала семья, ничего между ними не изменило.

Виктор тревожился, уходя в рейс: как жена перенесёт беременность одна? Она успокаивала его — чувствовала себя хорошо, болезнью своё положение не считала и верила, что к родам муж вернётся.

Накануне его отъезда, вечером, пришли Светлана Григорьевна и Геннадий Фёдорович. Свекровь была необыкновенно любезна. Обещала сыну заботиться о Марии: та ведь носит наследника их рода.

— А вдруг наследницу? — улыбнулась Мария.

— И это хорошо. Назовём в честь великой княгини.

Будущие родители удивились: Светлана Григорьевна не требовала непременно мальчика. Виктор счёл это добрым знаком.

Но тогда Светлана Григорьевна слово сдержала. Она приходила с фруктами, иногда сопровождала Марию в женскую консультацию. Однажды застала её за уборкой: велела невестке лечь и отдохнуть, а сама вымыла полы. Мария помнила, как смотрела на неё в тот день и думала: может, не всё так плохо? Может, свекровь приняла её хотя бы как мать будущего внука.

До возвращения Виктора она уже считала дни. Он должен был приехать в конце июня, за полтора месяца до родов. Разглядывая себя в зеркале, Мария пыталась понять, сильно ли изменилась. Погладила живот и почувствовала лёгкий толчок. Можно было записаться на УЗИ, узнать, мальчик там или девочка; в те годы это исследование ещё не было обязательным. Но она отказалась от затеи: пусть тайна сохранится до рождения.

Перед выходом из очередного порта Виктор позвонил, как делал обычно. Только на этот раз порадовать жену не смог: по дороге домой судну предстояло взять дополнительный груз, и дату возвращения пока никто не знал.

— Ты за нас не волнуйся, справимся, — сказала Мария, удерживая слёзы. — Время ещё осталось. Когда малыш родится, ты наверняка будешь здесь.

— Мама с тобой бывает? Может, попросить твоих родителей приехать?

— Зачем же? У них контракт, объект сдавать нужно. Со Светланой Григорьевной мы ладим, она хорошо обо мне заботится, правда. Даже палату в частной клинике уже заказала, хотя я говорила, что рано.

— Маша, правильно она сделала. Лучше заранее позаботиться. Люблю вас обоих — и тебя, и малыша.

Вскоре случилось то, чего Мария не могла представить даже в самом страшном сне. Они со свекровью гуляли по парку. Стояли первые летние дни: было мягкое тепло, кругом зеленело, пахло липой и цветами. Светлана Григорьевна рассказывала о собственной беременности и о том, каким богатырём родился Витя.

За спиной вдруг заработал мотор. Мария успела удивиться: откуда он здесь? Оглянулась — и запомнила наглый громкий свист молодого человека на быстро приближавшемся скутере. Затем был сильный удар. Сознание оборвалось.

Возвращение к себе началось с резкого запаха антисептика и равномерных сигналов прибора, следившего за её состоянием. В комнате горел холодный искусственный свет. В ушах гудел океан — словно тот самый, по которому сейчас, на другом краю планеты, шёл корабль Виктора. Мария попробовала двинуться, но даже малое движение причиняло боль.

Ребёнок! Эта мысль молнией пронзила сознание. Мария привычно положила ладонь на живот — и сердце у неё чуть не остановилось.

— Машенька, спокойно. С Тёмочкой всё хорошо, — заговорила рядом свекровь с непривычной мягкостью.

— С каким Тёмочкой? — едва выговорила Мария.

— С нашим. Сын у тебя, крепкий, в отца. Врачи сказали, что весь удар тебе достался, а он не пострадал. Теперь отдыхай, силы набирай. Я позову доктора.

Спустя несколько минут пришла стройная моложавая женщина.

— Вот Ларочка, Лариса Степановна, твой врач. Мы со школы дружим. Она наше сокровище спасла. Лара, скажи Марии, что Тёма здоров.

— С ним всё в порядке, — подтвердила врач. — Пока он в кювезе, это обычно для недоношенных детей, пугаться не нужно. Через пару дней принесём его вам. А сейчас побольше спите, так восстановитесь быстрее. Свекровь верно говорит. Переломов, к счастью, нет: сотрясение мозга и ушибы. Сейчас сестра принесёт бумаги на подпись. При поступлении ни вы, ни Светлана Григорьевна подписать их не могли.

После укола Марию одолевал сон. Читать принесённое она не стала.

— Здесь подпишите. Теперь тут. И вот здесь, — показывала медсестра, а Мария послушно двигала ослабевшей рукой.

Первую встречу с сыном Мария запомнила на всю жизнь. Едва малыша положили рядом с ней, он встретил мать громким плачем.

— Крошечный какой, а голос! С характером парень, — улыбнулась медсестра и положила его рядом с матерью.

Марию захлестнула нежность, какой она прежде не знала. Она разглядывала крохотное лицо и находила в нём знакомые черты Виктора. Вдруг ребёнок замолчал, смешно выпятил нижнюю губу и посмотрел на неё так, будто уже понимал, кто перед ним.

— Тёма… Тёмочка, — повторяла она ласково.

Не она выбрала ему имя, но теперь дороже этого имени для неё не было ничего.

Позднее Мария уже могла вставать, и сына приносили ей на кормление. Светлана Григорьевна навещала её каждый день. Однажды, когда малыш был рядом, Мария сказала свекрови:

— Удивительно всё-таки: живот был огромный, а Тёмочка такой маленький. Даже 3 кг при рождении не весил.

Она не заметила, как побледнела Светлана Григорьевна. Глаза у той тревожно забегали, губы вытянулись в узкую полоску, будто удерживали готовые вырваться слова.

— Он же раньше срока родился. Ещё почти месяц оставался, успел бы подрасти. А теперь посмотри, как вес прибавляет.

— Да, растёт не по дням, а по часам. Скорей бы выписали. Ведь всё уже хорошо у нас.

Виктор успел вернуться к выписке жены и сына. Чёрные дни, когда он не мог дозвониться ни Марии, ни матери, хотелось забыть: обе находились в больнице, отец ездил то в роддом, то на рынок, то по аптекам.

Он с гордостью принял сына на руки и украдкой смахнул слёзы. Наклонившись к Марии, прошептал:

— Любимая, спасибо тебе.

Вспоминая это, Мария Викторовна невольно улыбнулась. Радость того дня жила в ней до сих пор, сколько бы лет ни прошло.

К тому времени осенние сумерки сменились ночной темнотой. Ветер разогнал облака, и над домом открылось звёздное небо. Мария зажгла настольную лампу, снова взяла ключ и подошла к сейфу. Больше она не отступила: теперь нужно было разобрать бумаги Виктора.

Тихо щёлкнул замок. Внутри лежали несколько блокнотов, тонкая папка, незапечатанный конверт и футляр для украшений.

Перенеся содержимое сейфа на стол, Мария устроилась поудобнее в кресле и завернулась в мужнин жакет. Из всех бумаг она первой взяла письмо. На конверте знакомым почерком было выведено: «Моей любимой жене Машеньке». Внутри лежало несколько листов, сложенных с той геометрической точностью, которую она сразу узнала. Мария осторожно расправила их.

«Здравствуй, моя родная Машенька!» — прочитала она, и на миг ей почудилось, будто Виктор заговорил с ней.

«Каждый прожитый нами день был для меня подарком. Перед уходом я снова и снова благодарил за него Бога и судьбу. За тысячи миль от дома я спешил к тебе — к моему маяку, якорю, тихой гавани. Когда ты прочтёшь эти строки, душа моя уже окажется там, откуда не возвращаются. Но я не забираю с собой твоё будущее. Я оставляю тебе право на счастье, которое ты заслуживаешь. Сейчас тебе, наверное, трудно в это поверить. Расстояния нередко разлучали нас, но близкими мы были всегда. И всё же твоя жизнь продолжается, родная. Помни об этом».

Дальше Виктор переходил к тому, чего при жизни ей так и не сказал.

«Я молчал, потому что рассчитывал сам исправить сделанное матерью 27 лет назад. Скрывать это от тебя навсегда я не собирался. Ты не понимала, почему в последний год я почти перестал с ней видеться. Причина была, Маша, и теперь ты должна её знать.

«Вспомни банкет на двадцатипятилетие Тёмы. Мы радовались, гордились им, его успехами. Мать тогда перебрала с выпивкой — возможно, поэтому и проговорилась. Руководитель лаборатории поднял тост за нашего сына, назвав его будущим светилом биоинженерии. Раздались аплодисменты. А мать, стоявшая рядом со мной, вдруг вцепилась в мой локоть и прошептала: „Ведь это всё благодаря мне“. „Конечно, мама, да“, — ответил я и хотел отойти, но она удержала меня: „Ты сначала выслушай! Знаешь, на что мне пришлось пойти, чтобы вы спокойно растили нашего Тёмочку?“»

«Мне страшно писать о том, что последовало за этими словами. Я стою на пороге смерти, пытаюсь найти в себе хоть каплю жалости к ней, чтобы простить, — и не нахожу. Но надежда разыскать нашего сына, если это ещё возможно, сильнее всего. Поэтому у меня к тебе последняя просьба: продолжи поиски, которые начал я. Я не успел исправить то, что сделала моя мать, — быть может, это удастся тебе».

Мария опустила лист. Какого сына нужно искать? Тёма никуда не пропадал, почти ежедневно бывал у отца. Вероятно, болезнь уже отняла у Вити ясность мысли, когда он писал эти строки. Она подумала о предсмертном бреде, о видениях, но даже такие слова мужа были ей дороги. Мария снова взялась за письмо.

«Пожалуйста, поверь мне. Это не бред умирающего: я проверил то, о чём пишу. В день, когда на тебя наехал скутер, ты родила двоих мальчиков. Одного мы знаем — это наш Тёма. Имени другого нам не известно. Первый был благополучен, слава богу. Второй родился без дыхания.

Его пытались оживить. Врачам показалось, что попытки ничего не дали; малыша оставили на столе и занялись тобой и Тёмой. Спустя какое-то время медсестра случайно увидела движение его ножки. Я выяснил, что в реанимацию из родильного зала отправили обоих братьев.

На том юбилее мать изложила мне всё по-своему. О втором ребёнке ей сообщила её подруга, врач. Мама сказала о нашем сыне, своём внуке: „Не жилец“. Именно так — „не жилец“. А затем пересказала беседу с доктором».

— Допустим, он всё-таки останется жив. Что тогда? — спрашивала Светлана Григорьевна.

— Пока определённого ответа у меня нет, — ответила Лариса Степановна. — И обнадёжить нечем: мозгу слишком долго не хватало кислорода. Позднее станет понятнее.

— Значит, умственно неполноценный?

— Такого я не утверждаю. Но гидроцефалию мы подозреваем.

«Теперь тебе понятно, почему в последний год я не мог общаться с матерью? Она была убеждена, что избавила нас от тяжёлой жизни с сыном-инвалидом, из-за которого пострадал бы здоровый ребёнок. Однако за этим стояло и другое. Я сказал ей, что она поступила бесчеловечно, а она ответила с пренебрежением».

— Детей с пороками в нашем роду не бывало и не будет. Мне не нужны пересуды за спиной. Не позволю, чтобы на Артёма тыкали пальцем: мол, брат того ненормального.

«Машенька, мы всю жизнь делились самым сокровенным. Я ничего от тебя не таил и уверен, что ты от меня тоже. Прости, что об этом ты узнаёшь лишь после моей смерти. Я так старался найти мальчика сам, но времени не хватило. Посмотри папку: там копии добытых документов, отчёты частного сыщика. Может быть, они помогут тебе.

Прощаюсь навсегда, родная. Если за смертью действительно что-то есть, я найду, как тебе помочь. Люблю тебя — моё солнышко, мою верную Пенелопу, всё моё счастье и радость. Твой Виктор.

P. S. Мой последний подарок — в футляре. По словам ювелиров, аметист поддерживает в невзгодах и помогает добиться желаемого, если начинание доброе. Пусть эти серьги и браслет станут для тебя ещё и талисманом».

Она дочитала, но разжать пальцы и отпустить бумагу не могла — словно вместе с листом пришлось бы выпустить руку Виктора. В голове царил сумбур, мысли с трудом складывались во что-то понятное. Среди них проступало то, чему прежде не находилось слов: с рождением Тёмы будто всегда была связана неразгаданная тайна. Эта мысль давно таилась где-то глубоко, но до нынешней ночи Мария не могла ни поймать её, ни назвать.

Вспомнилось лицо свекрови — тревога и растерянность, когда Мария удивилась маленькому весу новорождённого. Следом возникли больничные бумаги, под которыми она ставила подписи.

— Зачем же я подписывала, не прочитав! — почти выкрикнула она. — Среди них мог оказаться отказ от больного малыша. Где теперь мой мальчик? Он жив?

Ответов Мария искала в папке, разбирая страницу за страницей. По документам выходило, что Виктор с помощью детектива сумел проследить судьбу ребёнка до специализированного дома малютки в соседней области. Значит, малыш выжил: из роддома его направили туда. Но дальше всё обрывалось. Не нашлось ни документов об усыновлении, ни сведений о переводе в другое учреждение, ни записи о смерти.

— Сыночек, я тебя разыщу, — прошептала Мария. — Прости, что сердце моё не подсказало: ты есть. Прости меня.

Мысли закружились вихрем. Сначала — к Светлане Григорьевне, непременно лично, не по телефону. Нужно вытрясти из неё всё, что она знает, чего бы это ни стоило. Потом найти сыщика, которому поручил дело Виктор, и связаться с ним. После — рассказать Тёме обо всём.

И тут она увидела сына таким, каким он был в три года: стоит перед зеркалом, улыбается себе, любуется и показывает пальчиком на отражение.

— Смотри, братик! Смотри, братик!

Они с Виктором тогда только посмеялись: забавный малыш. А он, выходило, чувствовал своего близнеца, узнавал его в зеркале. Марии припомнилась даже телепередача, где говорили о чём-то подобном.

— Господи, какая же я мать! — Она разрыдалась. — Столько подсказок было, а я ничего не поняла, ничего не почувствовала!

Плач долго не отпускал её. Но вместе со всхлипываниями уходило чувство обречённости, уступая всё более твёрдой вере: она найдёт сына. Его возможная тяжёлая болезнь, даже то, что он, может быть, не сумеет понять, кто пришёл к нему, сейчас не занимали её. Это не имело значения. Лишь бы он оказался жив — больше Мария ни о чём не могла думать.

— Только бы жив был. Только бы жив был, — твердила Мария, как заговорённая.

Сложив письмо, она убрала его обратно в конверт, собрала документы в папку и заметила оставшийся на столе футляр. Стоило откинуть бархатную крышку, как у неё вырвался восхищённый вздох. Выбрать такое мог лишь человек, который любил.

Под настольной лампой камни в браслете и серьгах менялись: цвет переходил от снежно-фиалкового до насыщенного цвета ночного неба. Мария провела пальцем по граням самого большого аметиста, закреплённого в середине браслета. Камень отозвался теплом — будто аметист запомнил тепло рук Виктора и теперь передавал его ей. Она подняла серьги — в руках засветились маленькие путеводные звёздочки.

Вспомнились слова мужа о помощи в добрых начинаниях, о желании, которое может исполниться.

— Теперь это мой талисман, — сказала Мария и надела украшения.

Ночь прошла без сна, а усталости она не чувствовала. План становился яснее: начинать нужно со свекрови. На часах было 6:20. Для Светланы Григорьевны слишком рано — она поднималась после 10 и любила поучать невестку так, словно они ровесницы.

— В нашем возрасте, Мария, хочешь сохранить молодость — высыпайся. Лучше сна ничего нет.

Сегодня с этим распорядком придётся расстаться. Мария сварила себе кофе и вышла с кружкой на крыльцо.

На востоке по холодному стальному полотну неба протянулась лимонная полоса. Через минуту она порозовела, стала нежной, как лепесток шиповника. Природа словно ждала, замерев, и наконец над деревьями поднялся огромный оранжевый круг. Мария невольно залюбовалась рождением дня.

— Что день грядущий мне готовит? — тихо произнесла она и вернулась в дом собираться к свекрови.

За рулём Мария убеждала себя сдерживаться. Оскорбления и крик ничего не дадут; окончательная ссора сейчас помешает, а ей нужны сведения для поисков. Впрочем, Витя наверняка уже пытался добиться от матери ответов. Вполне возможно, нового она не услышит. Сделала гадость — и забыла, будто ничего не произошло. Светлана Григорьевна всегда находила себя правой. На замечания отвечала театрально поднятыми глазами и неизменным: «Кто дал им право меня судить?»

Машина остановилась у знакомого дома. Мария редко сюда приезжала, но двор, казалось, застыл во времени: пустая песочница, сломанные качели, облезлая краска на лавках. Люди ежедневно ходили мимо, гуляли здесь с детьми. Как можно так равнодушно относиться к месту, где живёшь, думала она.

Несколько мгновений Мария оставалась в салоне, прислушиваясь к себе. Прежде возле этого дома сердце подступало к горлу, влажнели ладони. Она заранее искала вежливые ответы на неизбежные претензии и готовилась к обороне. Сейчас волнения не было вовсе. Внутри оставалась пустота.

У подъезда её остановил новый кодовый замок. Мария вызвала квартиру по домофону, но никто не ответил. Выждав минуту, она нажала ещё раз. Неужели свекровь куда-то ушла? Раздумье прервал недовольный голос:

— Кому это не спится с утра?

На наручных часах Марии было ровно девять.

— Доброе утро, Светлана Григорьевна. Мне нужно с вами поговорить.

— Доброе, как же… Поспать бы ещё дали. Надеюсь, ты передумала и за мной приехала? Заходи.

На третий этаж Мария шла пешком. В сумочке завибрировал телефон: банк прислал рекламу. Надо избавиться от этих рассылок, подумала она. Затем достала телефон и, ещё не вполне осмыслив своё решение, включила диктофон. За годы замужества она достаточно узнала свекровь: та могла отречься от сказанного, а могла приписать собеседнику слова, которых он не произносил.

Светлана Григорьевна встретила её в дверях. Халат сменить не успела, зато губы уже накрасила. Она вглядывалась в невестку, пытаясь угадать причину визита, но лицо Марии ничего не выдавало.

— Ну, о чём разговор? — спросила хозяйка, когда они прошли в комнату.

— О моём сыне.

— О Тёме? Что с ним? — Светлана Григорьевна старалась говорить спокойно, однако голос дрогнул.

— С ним всё хорошо. Я пришла из-за второго сына.

— Вот как, у тебя ещё и второй есть? — Свекровь открыла свой театр одной актрисы. — А я и не подозревала, что ты столько лет Витю за нос водила. Что же у тебя с этим сыном?

— Это вы мне расскажите, — настаивала Мария.

— Помилуй, Маша! Я-то при чём? Твои похождения мне откуда знать?

Мария удержала раздражение; голос остался ровным.

— Довольно представления, Светлана Григорьевна. После Вити остались письмо и документы. Скандалить я не собираюсь. Мне нужна правда — всё, что вам известно.

Усмешка свекрови стала ядовитой. Теперь она повела разговор иначе:

— Что ж ты, собственную подпись забыла? Отказ ты сама подписывала, свидетели были. Узнала, что ребёнок больной, и тут же отказалась, а теперь меня обвинять вздумала! Я тебя столько лет прикрывала. Вите ни слова не сказала, чтобы он тебя из дома не вышвырнул, как шелудивую кошку. И вот благодарность: пришла ко мне разборки устраивать!

Мария на минуту онемела. Она знала, как ловко Светлана Григорьевна обращала любые события себе на пользу, но такая бесстыдная ложь лишила её слов. Ответа не находилось; обе молчали, и молчание было тяжёлым.

— Впрочем, даже хорошо, что ты явилась, — заговорила наконец свекровь. — Да, это я уговорила Ларису помочь избавиться от неполноценного. О тебе, дуре, заботилась: не знаешь — не коришь себя. И на древнем нашем роду пятна нет. А ты меня ещё позорить пришла? Ничего, найду я на тебя управу.

— Он ведь ваш внук, Светлана Григорьевна, — голос Марии дрогнул.

— У меня один внук — Артём, честь и гордость семьи Савчук. Больше внуков нет. А ты слушай: сейчас соберём мои вещи, и я еду к тебе. Поселюсь в прежней Тёминой комнате, она мне всегда нравилась. Содержать меня отныне будешь ты, я напишу, что требуется. Или ты передумала в школу возвращаться? Расскажу всем, как ты больного малыша бросила, — тебя и в деревню не возьмут, где учителей не хватает. Об элитной гимназии забудь. Ну, поднимайся, идём. На сегодня возьмём необходимое.

Когда-то Мария всей душой хотела стать близкой этой женщине. Теперь смотрела на неё прямо, не испытывая страха, — с отвращением и презрением.

— Так всё это ради величия вашего рода? — спросила она тихо.

— И ради него тоже, дорогая. Куда тебе понять — не того ты полёта птица.

Слово «дорогая» прозвучало оскорбительно.

— Позвольте напомнить, уважаемая Савчук Светлана Григорьевна, урождённая Мельниченко: вас Геннадий Фёдорович себе на беду встретил в селе, куда приехал на практику? И ещё уточните: родство с царской династией у вас по маменьке или по папеньке?

От её сарказма свекровь вытаращила глаза. Рот несколько раз открылся и закрылся, как у карася, выброшенного на берег. Затем она обрушилась с бранью на покойного мужа:

— Подлец! Всё-таки разболтал, слухи обо мне пустил, чужим людям тайну выдал! — Но быстро опомнилась. — Ничего ты не докажешь.

— Доказывать мне незачем. Хоть Мельниченко вы, хоть как угодно, мне безразлично. И из какой тьмутаракани привёз вас Геннадий Фёдорович, которого я уважаю, тоже. Речь сейчас о другом.

Мария вынула телефон из кармана и включила воспроизведение. Громко зазвучало признание свекрови: «Да, это я уговорила Ларису помочь избавиться от неполноценного».

— Расскажите подробно, как всё было в тот день. Иначе прямо сейчас, при вас, запись уйдёт в семейный чат. Следом я обращусь в полицию. Срок давности уже истёк, но спокойно жить после этого не получится ни у вас, ни у вашей сообщницы.

Светлана Григорьевна собиралась возразить, однако поняла, что возражения не помогут. Она схватилась за грудь и рухнула в кресло, изображая сердечный приступ. Игра ничего не дала. В капкане, приготовленном для невестки, оказалась она сама; оставалось говорить и стараться переложить вину на Ларису.

— Лариса во всём виновата. Это она меня убедила: мальчик долго не протянет, а мы с ним так намучаемся, что для Тёмочки сил уже не будет.

Она говорила долго, перекладывала вину на подругу, старалась представить себя заботливой бабушкой и матерью, которой дорого лишь благополучие семьи сына. Ничего, чего Мария ещё не знала, в этом рассказе не оказалось.

— Удали запись, пожалуйста, — попросила наконец Светлана Григорьевна, заискивающе заглядывая ей в глаза.

— Нет. Теперь это моя охранная грамота — на случай, если вы опять что-нибудь затеете. А о переезде, полагаю, можно забыть. Людям с голубой кровью не пристало селиться у простолюдинки.

— Конечно, конечно… Я ведь хотела тебе помочь, поддержать в трудное время, — подобострастно отозвалась свекровь. — Тёме только не говори.

Ещё недавно она распоряжалась, а теперь просила. Марии стало немного жаль её, но это сочувствие она сразу отвергла: из-за этой женщины её сын находился неизвестно где.

В машине Мария ещё долго не могла унять волнение. Как ей удалось выдержать разговор со свекровью? Обычно она искала возможность договориться даже с теми, кто был ей неприятен, старалась оставаться учтивой. Сегодня же уступить не могла: в ней поднялось упрямое, несгибаемое желание защитить своего ребёнка.

Теперь предстояло решить, куда ехать дальше. От Ларисы Степановны едва ли удастся услышать что-нибудь новое, разве что уточнить диагноз. Но диагноз мог подождать. Сначала — детектив, вечером — разговор с Артёмом. Среди оставленных Виктором документов был телефон сыщика; Мария набрала номер и условилась о встрече.

На Садовой улице она нашла обычный жилой дом. Агентству принадлежали несколько кабинетов в цоколе, и пускать пыль в глаза здесь, похоже, не собирались: ни дорогой обстановки, ни громадных шкафов, забитых бумагами, ни суеты. Секретарь в деловом костюме спросила о цели визита. Узнав о договорённости с Ковальчуком Романом Ильичом, девушка проводила посетительницу к нему.

— Вы жена Виктора Петровича Савчука? — после приветствия уточнил детектив. — Мы собирались встретиться, когда он вернётся из рейса, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Но Виктор не пришёл и на мои звонки не отвечал. Что с ним произошло?

— Виктор умер. Я хочу продолжить то, что он начал. Скажите, до чего вам удалось дойти?

Часть услышанного была Марии знакома по бумагам мужа. Однако вскоре Роман Ильич заговорил о том, чего в папке не было.

— Вы ведь помните, какими были те годы. Социальные учреждения тогда оказались предоставлены сами себе и выживали кто как мог. Интернат «Надежда» закрыли, детей распределили по другим учреждениям. В общей неразберихе не сохранился и архив. А на месте, где прежде стоял интернат, теперь торговый комплекс.

— Значит, ничего больше выяснить нельзя? — разочарование прозвучало в голосе Марии.

— Нет, такого я не говорил. Мы кое-что успели сделать, прежде чем пришлось остановиться. Я ведь не знал, почему заказчик исчез. Память людей порой надёжнее архивов, а социальные сети теперь помогают разыскать этих людей гораздо быстрее.

Он вынул из шкафа папку.

— Мои коллеги просмотрели городские сообщества и выбрали те, где основная часть подписчиков — пенсионеры. В нескольких разместили объявление с просьбой откликнуться бывшим сотрудникам «Надежды», работавшим там в конце девяностых. Сначала нашлось пять человек. Я встретился с каждым, но ясности это не внесло. Зато все вспомнили ещё кого-то из бывших работников, а некоторые дали их адреса. На этом этапе поиски и остановились: заказчик больше не выходил на связь.

Мария слушала, почти задержав дыхание. Она не ждала, что сыщик тут же вытащит ответ, как фокусник кролика из шляпы. И всё же его уверенная, спокойная речь питала слабый огонёк надежды. Он разгорался, и ей уже казалось, что до развязки осталось немного.

— Пожалуйста, продолжайте. Что мне нужно сделать для оплаты?

Роман Ильич прежде не раз разыскивал пропавших людей. Обычно за ними тянулась хотя бы какая-то биография: известное имя, прошлое, следы, по которым можно было идти. У сына Марии была лишь фамилия — даже имени не знали. Случай заинтересовал детектива и как работа, и как задача, в которой почти не за что было ухватиться. Он давно приучил себя не принимать истории клиентов слишком близко. Но Мария Викторовна сидела перед ним собранная, спокойная, внимательно слушала каждое слово — и за этой сдержанностью слишком явно проступало её страдание. Роман Ильич чувствовал это, хотя привычно старался держать дистанцию.

— Нужно оформить новый договор.

Мария согласно кивнула и достала паспорт. Спустя десять минут секретарь, встречавшая её при входе, вернулась с распечатанными листами. Мария стала читать, вникая в каждую строку. Детектив терпеливо ждал.

— Простите, что задерживаю вас, — сказала она. — Однажды я уже поставила подпись, не прочитав бумаги. Теперь вот приходится искать сына.

— Вы всё делаете верно. Иногда от росчерка на листе зависит человеческая судьба. Это не безобидная закорючка.

Закончив читать, Мария подписала договор. На прощание Роман Ильич сказал:

— Обещать, что скоро обрадую вас, не стану. Но у меня есть ощущение, что мы близки к завершению поисков.

— Буду ждать звонка. С большим нетерпением.

Выйдя из кабинета, Мария подумала о том, как странно ведёт себя время. Последние полгода оно медленно обволакивало пустые дни: пробуждение, кофе, знакомый двор за окном, домашние дела, сон. Недели расплывались в бесформенное пятно, где нечего было вспомнить. Заевшая пластинка, бесконечный день сурка. А за минувшие сутки она будто успела прожить ещё одну жизнь.

Часы показывали 12:45. До перерыва Артёма оставалась четверть часа; тогда можно будет позвонить и попросить его приехать вечером. Но сын позвонил первым. Зазвучало знакомое «Если неприятности коснутся…» — рингтон неизменно поднимал ей настроение.

— Привет, мама! Как у тебя дела? Чем сегодня занималась?

— Здравствуй, сынок. Я в центре, как раз хотела тебе звонить. Приезжай вечером, сможешь?

— Конечно! — сразу отозвался Артём. — Только почему у тебя такой загадочный голос?

— Вечером всё обсудим.

Артём с радостью прислушивался к материнским интонациям: прежней обречённости, появившейся после смерти отца, больше не было. Должно быть, произошло что-то хорошее. Вчера она намеревалась открыть сейф — неужели что-то нашла? Но что именно, он не мог придумать. Уже одно то, что мать сама выбралась в город, обнадёживало: в последнее время она почти не выходила из дома без крайней необходимости.

Для Марии поиски стали новым смыслом жизни. Страх, что сына давно нет и все усилия напрасны, отступил. Она уже подбирала слова для будущей встречи, мысленно устраивала его в гостевой комнате рядом со спальней Артёма.

Вспомнился ремонт. Тогда ей вдруг захотелось, чтобы две комнаты были совершенно одинаковыми; она даже заказала второй комплект мебели, точно такой, какой выбрал сын. Теперь Мария думала, что и это, возможно, было неспроста.

Дома она занялась ужином. Проходя мимо большого зеркала, машинально взглянула на себя и остановилась. Она привыкла видеть усталые глаза, опущенные уголки рта, выражение тоски и неприкаянности. Сейчас в отражении теплился почти забытый огонёк. Казалось, надежду навсегда погребло под тяжестью горя, а она возвращалась — вместе с давно утраченной радостью жизни. Мария несмело улыбнулась.

Когда приехал Артём, мать вынимала из духовки рыбу с розмарином. Рядом с тарталетками на столе возвышалась аккуратная горка греческого салата, украшенная зеленью. Уже не кое-как нарезанные овощи, которыми она обходилась в последнее время.

— Мама! — вырвалось у него.

В этом возгласе была безграничная радость: самый дорогой человек наконец выходил из долгой апатии.

— Тёма, дело не только в ужине, — заговорила Мария, когда он отодвинул пустую тарелку. — Нам предстоит непростой разговор. Давай перейдём в папин кабинет.

Там она посадила сына рядом с собой за столом и передала ему письмо Виктора. Артём читал, и лицо его постепенно становилось всё серьёзнее.

— У меня есть брат… Значит, всё это мне не мерещилось. Вот о чём папа хотел поговорить со мной и не успел. Теперь понятно и то, почему он в последнее время избегал бабушки.

— Сегодня я попросила детектива возобновить поиски. Надеюсь, он найдёт его. Но мне важно знать: если окажется, что твой брат болен, как ты это примешь?

Артём посмотрел на неё.

— Я буду рад, что у меня есть брат, мама. А его здоровье — уже другой вопрос. Моей радости это не изменит.

Позднее они перебрались с чаем на террасу. От первой осенней прохлады укрывались пледами, и там Артём снова заговорил:

— Знаешь, я часто чувствовал, что нас в семье не хватает. Будто кто-то уехал надолго, но должен вернуться. Ты ведь спрашивала в детстве, с кем я разговариваю. А я играл с братом. Воображал, что он рядом, такой же, как я, — не старше и не младше.

Мария хорошо помнила эти разговоры в пустоту, сменявшиеся на детском лице чувства. Тогда она даже посоветовалась со школьным психологом.

— С Тёмой всё в порядке, — успокоила её та. — У мальчика развитое воображение, и он умеет выражать свои чувства. Среди нынешних детей такое, к сожалению, встречается нечасто.

После визита в агентство прошло два дня, когда вечером позвонил Роман Ильич.

— Мария Викторовна, добрый вечер. Есть новости. Сможете завтра приехать?

Будь её воля, она сейчас же побежала бы к нему пешком.

— Конечно! Когда вас ждать… то есть к которому часу мне быть?

Назвав время, сыщик добавил:

— Думаю, нам удалось найти того, кого мы искали.

Ночь прошла без сна. Мария старалась вообразить взрослого сына, но вместо его лица возникали лица из кино. Потом принималась обдумывать, что скажет при встрече, и снова тревожилась: вдруг мальчика усыновили, а приёмные родители не захотят допустить её к нему?

Беспокойный сон пришёл лишь под утро. В нескольких шагах от неё стоял Виктор — здоровый, красивый, в белом кителе. Свет обрывался у него за спиной, дальше сгущался туман, такой плотный, что его, казалось, можно было коснуться. Муж счастливо улыбался. Мария шагнула к нему, желая обнять, но он поднял руку, предостерегая, и покачал головой.

— Я не забираю с собой твоё будущее. Я оставляю тебе право на счастье, которое ты заслуживаешь, — повторил Виктор фразу, которую она прочитала в письме. — Ты ещё нужна нашим сыновьям.

В агентство она ехала с радостной тревогой, уже не сомневаясь, что услышит хорошее. Роман Ильич встретил её необычайно оживлённым; по выражению его лица можно было подумать, что ему открылись все мировые тайны. При её появлении он учтиво поднялся и проводил к креслу.

— Не стану начинать с подробностей расследования. Если захотите, потом расскажу, как всё удалось выяснить.

Детектив сверился с блокнотом. Мария вслушивалась, боясь пропустить хоть слово.

— В «Надежде» тогда работала нянечкой Онищенко Оксана Степановна. Должность скромная, но именно от нянечек в таких историях порой зависит многое. Ей было за 40, жила одна. Работе отдавала себя целиком, брала дополнительные смены — иначе трудно было свести концы с концами. Как у многих сотрудников интернатов, у неё появился любимчик. Максимка Савчук.

— Завидев её, он улыбался, а стоило взять его на руки — крепко обнимал. Так она и прикипела к нему всем сердцем. Только в этой светлой картине оставалось тёмное пятно: руки и ноги плохо слушались мальчика, судороги причиняли невыносимую боль. Оксана Степановна освоила массаж, чтобы хоть немного облегчить ему приступы.

— Потом по интернату пошли разговоры о скором закрытии. Детей должны были распределить по разным учреждениям. Оксана Степановна понимала: официально усыновить Максима ей не дадут, слишком много было для этого препятствий. И тогда она решилась на то, что теперь кажется невероятным: попросила директора отдать ребёнка ей. Директор долго колебалась. Но отправку детей в те дни почти никто не контролировал, и в конце концов она решила сделать доброе дело хотя бы для одного мальчика. Так Максим оказался в доме Оксаны Степановны. Как ей позже удалось оформить опекунство, неизвестно, но факт остаётся фактом.

Роман Ильич перешёл к тому, что выяснил об их нынешней жизни:

— Максим Савчук до сих пор живёт с приёмной матерью. Он инвалид с детства. Обычно пользуется коляской, по квартире ходит со специальной опорой. Выучился в колледже информационных технологий, работает из дома: создаёт сайты на заказ, занимается веб-дизайном.

— Сейчас у них тяжёлая пора. Оксана Степановна серьёзно больна, почти всё время лежит. Сын ухаживает за ней, как прежде она годами ухаживала за ним. Её мучает мысль, что после её смерти он останется один. Я рассказал ей о вас. Она приглашает вас приехать, но просит пока не открывать Максиму правду: боится, что вы отвергнете его из-за инвалидности и причините ещё большую боль.

Мария слушала, не отрываясь; скрыть то, что происходило у неё в душе, лицо не позволяло.

— Когда можно к ней приехать? — спросила она дрожащим голосом.

— Об этом договоритесь сами, — он протянул листок с телефоном и адресом. — Генетическая экспертиза, конечно, ещё нужна. Но Виктор Петрович оставил мне для работы фотографии другого вашего сына. Сходство такое, что у меня сомнений нет.

Перед дверью, обитой чёрным дерматином, Мария и Артём замешкались. Ей казалось, что стук её сердца слышат даже в квартире.

— Помнишь нашу договорённость? — прошептала она. — Скажем, что из патронажной службы. Сперва поговорим с Оксаной Степановной, только потом решим, что делать. Я ей обещала.

Сын кивнул. Он выглядел сосредоточенным, но материнская тревога передавалась и ему. Мария наконец нажала звонок. За дверью пропела птичья трель, следом донёсся глухой звук подъехавшей электрической коляски.

Стоило двери открыться, и весь замысел рассыпался. Артём глядел на брата, словно снова, как в детстве, увидел себя в зеркале. Максим застыл в недоумении: перед ним находилась его собственная копия.

— Здравствуйте… Мы из патронажной службы, — пролепетала Мария чужим голосом, уже понимая нелепость этих слов.

— Здравствуй, брат!

Артём не удержался: наклонился и обнял Максима. Тот невольно потянулся навстречу.

Разговор затянулся. Они плакали и радовались, пытались рассказать о прошлом, которое прожили порознь, и говорили о будущем, уже общем для них всех.

Через несколько дней дом Марии вновь ожил. Максим поселился в комнате брата, а Оксана Степановна заняла гостиную. По вечерам Артём с Ириной часто приезжали к ним. Братья уходили в кабинет Виктора и подолгу оставались там вдвоём: за годы разлуки слишком многое нужно было друг другу рассказать.

Женщины не обижались на их отлучки. Им хватало собственных забот — обсуждали наряд невесты, решали, кому отправить свадебные приглашения. Однажды, вернувшись с Максимом из кабинета и застав этот разговор, Артём предложил:

— Мама, давай Романа Ильича тоже позовём. Если бы не он, у нашей истории могло и не быть счастливого конца.

— Пожалуй, ты прав, — немного смутившись, тихо ответила Мария. — Пригласим.

В другой день, когда Савчуки горячо спорили о свадебном торте, зазвонил телефон Марии Викторовны. Она выслушала первые слова и изменилась в лице: радость последних недель уступила место боли.

— Машенька, дорогая, мне бы хотелось приехать, познакомиться со вторым внуком.

От сладости голоса свекрови становилось тошно.

— Светлана Григорьевна, вы ведь говорили, что второго внука у вас нет. А после всего, что произошло, пожалуй, не осталось и первого. Прошу больше мне не звонить. Сиятельной княгине незачем водиться с простолюдинкой. Деньги я, как прежде, буду переводить каждый месяц. Но в мой дом вы больше не войдёте — никогда.

Не дожидаясь ответа, Мария завершила вызов и сразу заблокировала номер. Затем улыбнулась:

— А я всё же за Иринушку. Для свадьбы лучше всего подойдёт «Молочная девочка».