Родители выгнали 18-летнюю Иру с новорождённой дочкой, но у детского дома к ней подошёл незнакомец с предложением

Ира не отвечала, глядя на предложенные деньги.

— Прошу вас, не считайте меня хуже, чем я есть, — продолжила Елена Андреевна. Впервые её голос слегка дрогнул. — Я не думаю, что вы ищете богатого мужчину. Вы хорошая девочка, которой не повезло. Но три года мой сын был мёртвым. Разговаривал, работал, ходил — и всё-таки был мёртвым. Я приезжала каждую неделю, смотрела на неподвижные стрелки и едва удерживалась от крика. Сейчас он заводит часы ради чужого ребёнка. Ребёнка, которого могут забрать. Когда вы уйдёте, часы опять встанут. Только второй раз он уже не выберется. Я не могу позволить этому случиться.

Ира долго смотрела на собственные руки. Затем двумя пальцами взяла конверт и осторожно передвинула через стол обратно.

— Я уеду. Сама хочу этого и обязательно сделаю, когда смогу стоять на ногах. Всю жизнь убирать чужой дом я не собираюсь. Но ваши деньги не возьму.

— Почему? — негромко спросила Елена Андреевна.

— С ними мой уход станет покупкой. Родная мать уже однажды продала меня, Елена Андреевна. Второй раз я себя продать не дам, даже если человек желает мне добра.

Гостья долго оставалась неподвижной. В её красивом холодном лице что-то менялось медленно, будто на тонком льду появилась трещина. Она убрала деньги, поднялась из-за стола и надела пальто. Но у двери остановилась.

— Вам известно, кто запустил первые часы, в прихожей?

— Павел?

— Нет. На прошлой неделе он рассказал мне. Шёл ваш третий вечер в доме. Вы мыли окна и, по-видимому, коснулись тряпкой маятника. Часы сами начали идти. Павел собирался остановить их, но не смог.

Елена Андреевна ушла без прощания. Ира осталась перед часами, следя за секундной стрелкой внутри латунного ободка. Что делать с услышанным, она не знала. Павлу об этом приезде не рассказала.

Отцовский листок четыре дня переходил из кармана куртки в карман джинсов и обратно. Ира доставала его, читала неровное «Прости», снова прятала. Павлу ничего не объясняла, а он не расспрашивал. Лишь однажды утром, наливая ей кофе, сказал, будто ни к кому не обращаясь:

— Бывает, люди пишут записку, потому что произнести это вслух у них не получается.

Номер она набрала только через четыре дня. На встречу в привокзальное кафе Степан пришёл первым и заказал два чая. Когда появилась дочь, оба стакана уже остыли.

Он сидел возле окна в прежней рабочей куртке. За три месяца постарел так, словно прожил десять лет. Увидев Иру, неловко приподнялся и тут же опустился обратно.

— Купил другую сим-карту, — сказал вместо приветствия. — Чтобы мать не увидела.

Ира молча села напротив. Степан вертел пакетик сахара, долго не решаясь начать. Потом заговорил глухо, не поднимая головы, как человек, который уже много раз повторял эти слова наедине с собой.

— Когда я велел тебе рожать, это Оксана попросила. Они с Ларой ещё в феврале договорились. Про деньги я тогда не знал, Ира, честно. Только в августе узнал, когда Лара внесла первый платёж за ипотеку. Спросил жену, за что такая помощь. Она ответила: «За внука». Надо было тогда кулаком по столу стукнуть. А я ничего не сказал. Всю жизнь ничего не говорю.

Из-за пазухи он достал согнутый пополам файл и положил перед дочерью.

— Выписка из роддома. Оксана спрятала её в шкафу, под бельём. Тут записано, какая температура была, когда и что тебе назначали.

Ира раскрыла файл. Второй день после родов, тридцать девять и восемь. Жаропонижающее, антибиотик, капельница. Именно тогда мать принесла ей папку на подпись.

— Я слышал их разговор по телефону, — продолжил Степан. — Оксана смеялась, рассказывала Ларе: «Она даже не читала. Лар, подмахнула как миленькая». Сам слышал, своими ушами.

Наконец он посмотрел на дочь. Глаза были красные, мутные, старые.

— Если понадобятся мои показания, выступлю. Против жены. Мне уже всё равно. Я оставил тебя с ребёнком на лестнице. Ничего хуже этого мне уже не сделать.

Ира долго глядела на него. Хотелось выговорить всё: три ночи на вокзале, пересчитанные ложки смеси, заявление у зелёных ворот. Она даже открыла рот, но остановилась. Она поняла, что отец знает всё это и каждый день живёт с этим знанием; ему от него хуже, чем ей…