Родители выгнали 18-летнюю Иру с новорождённой дочкой, но у детского дома к ней подошёл незнакомец с предложением

— Варенье ешь, — сказала Галина Михайловна. — Смородиновое. Железо тебе нужно, совсем зелёная стала.

О Павле в тот вечер она больше не упоминала. Уходя, задержалась у двери и поправила радионяню на подоконнике, хотя белая коробочка с зелёным огоньком и без того стояла ровно.

Нина держаться не могла. Каждый вечер, едва мать укладывала её, она садилась в белой кроватке и вцеплялась в бортик.

— Павел где?

— Павел дома. Спи.

— Павел дома, — повторяла Нина, но ложиться не хотела. — Павел где?

На третьей неделе, с четверга на пятницу, температура у Нины за полчаса резко поднялась почти до сорока. Ира действовала так, как учили на лекциях и показывала Галина Михайловна: раздела дочь, обтёрла тёплой водой, дала жаропонижающее по весу. Следила за дыханием, цветом кожи, пальцами на руках и ногах, заносила в тетрадь время и цифры.

Через два часа жар начал спадать. Через три Нина уснула — мокрая, обессиленная, зато спокойная. Ира сидела на полу возле кроватки и смотрела на мелко, неприятно дрожащие руки, будто чужие. Она знала, как действовать, всё сделала правильно. Будущий врач. А дрожь не прекращалась.

За окном светало. Ира подняла глаза к настенным часам над дверью: дешёвым, из хозяйственного магазина, купленным в первый день за двести. Они остановились где-то на половине одиннадцатого. Видимо, батарейка села ещё вечером.

Позвонить врачу ей не хотелось. Галине Михайловне — тоже. Хотелось набрать один-единственный номер, услышать сонный низкий голос и произнести: «У нас тут часы остановились». Она достала телефон, открыла контакт Павла. Палец задержался над экраном, но нажать она не успела: телефон зазвонил.

— Я внизу. Открой.

Как спустилась через три этажа, Ира не помнила. Только холод ступеней под босыми ногами и тяжёлую подъездную дверь, не сразу поддавшуюся. На крыльце стоял Павел: небритый, с красными глазами, в куртке, наброшенной поверх свитера. У тротуара за ним работала машина, светили фары.

— Галина Михайловна позвонила в три часа, — объяснил он. — Ты ночью написала ей про Нинину температуру. Она проснулась, увидела сообщение и набрала меня. Я приехал и ждал в машине. Тебе звонить не стал: думал, захочешь — сама позвонишь.

— Тридцать семь и два, — сказала Ира. — Всё сделала правильно. Я знаю, что правильно.

Наверху Павел задержался в дверях, посмотрел на спящую Нину в белой кроватке. Потом перевёл взгляд на стрелки над дверью, застывшие на половине одиннадцатого, и достал из куртки маленькую круглую батарейку.

— Ты их с собой носишь? — спросила Ира и нервно рассмеялась сквозь слёзы, которые сами текли по лицу.

— Я часовщик, — серьёзно ответил он. — В каждом кармане найдётся батарейка.

Сняв часы с гвоздя, Павел сменил батарейку, выставил время и вернул их на стену. Послышалось негромкое пластмассовое пощёлкивание. В его доме часы звучали совсем иначе. Эти тоже пошли.

На общей кухне было холодно и пусто. Ира поставила чайник, Павел устроился на табуретке возле окна. Снаружи серел рассвет; дворник скрёб лопатой первый снег.

— Можно спросить? — Она оставалась лицом к плите. — Только ответь правду, даже если мне будет больно.

— Спрашивай.

— Я для тебя замена ей? Ты потерял жену и ребёнка, а возле ворот встретил меня с ребёнком. Просто поставил нас туда, где никого больше не было?

Ответа сразу не последовало. Чайник зашумел, щёлкнул и отключился. Ира не поворачивалась.

— Это тётя тебе сказала?

— Неважно, чьи слова. Я хочу знать, правда ли это.

— Наталью заменить невозможно. — Павел встал и подошёл, оставив между ними шаг. Говорил медленно. — Я любил её, буду любить и не собираюсь тебе врать. Сына тоже никто не заменит. Нина — не заменитель. Не лекарство и не заплатка. Она Нина: зовёт меня, разбрасывает по дому кубики. Характер у неё твой, невозможное упрямство. Наталья за всю жизнь ничего не разбрасывала.

Ира невольно улыбнулась.

— И ты не нужна мне для того, чтобы закрыть внутреннюю пустоту, — продолжил Павел. — Три года я жил среди остановленных часов. К детскому дому ехал за ребёнком: думал, будет кто-нибудь плакать в доме — станет легче. Потом увидел тебя на лавочке. Сначала была даже не жалость, она пришла позже. Сначала во мне что-то пошло, словно маятник, случайно задетый тряпкой. Хотел остановить — не смог. — Он помолчал. — Заменить и начать заново — разные вещи, Ира. Я не заменял. Я начал…