Родители выгнали 18-летнюю Иру с новорождённой дочкой, но у детского дома к ней подошёл незнакомец с предложением

Разговор прервался. Ира стояла перед раковиной, задержав дыхание.

— И ещё, — снова заговорил Николай Петрович; голос стал тяжёлым, глухим. — Та командировка в другой город… Все эти годы хотел сказать тебе и не мог. Прости, сын. Я ничего не знал. Но послал тебя туда я. До смерти буду это помнить.

Павел ответил лишь спустя некоторое время.

— Я уже давно тебя простил, отец. В тот вечер, когда ты на ковре строил Нине башни. С собой никак не мог справиться, себя простить не получалось. А тебя — давно.

На кухню донёсся звук отодвигаемого стула, за ним — что-то вроде всхлипа: тяжёлого, мужского, непривычного. Ира тихо перекрыла воду и ушла в свою комнату. Мешать им она не хотела.

На следующий день Елена Андреевна застала её одну на кухне. Села за стол, выпрямив спину, как во время прежнего визита, и посмотрела на жестяную банку.

— Про тот конверт он так и не узнал?

— Нет. И не узнает.

Елена Андреевна кивнула. После паузы повернула лицо к окну.

— Я ошиблась, — сказала она коротко. — Боялась вашего ухода: думала, он снова умрёт. Вы ушли, а он продолжал жить. Каждое утро заводил часы. Вы понимаете, о чём это говорит? Он вернулся к жизни. Благодаря вам. Я этого сделать не смогла.

Ира не находила ответа, но Елена Андреевна его и не требовала. Она поднялась, надела пальто. Уже возле двери обернулась.

— Если он предложит вам выйти за него и вы откажетесь, я пойму, — продолжила Елена Андреевна. — А если примете предложение, разрешите помочь со свадьбой. Разумеется, если сами захотите.

В новогоднюю ночь не было ни ресторана, ни свечей, ни кольца, спрятанного в бокале. Около одиннадцати вечера Павел поднялся на второй этаж и задержался там. Ира пошла следом.

Дверь детской, закрытая все эти два года, стояла настежь. Павел был посреди светлой комнаты с бледно-жёлтыми стенами. На полках сидели игрушки, всё ещё укрытые упаковочной плёнкой. Белые часы со зверятами на циферблате показывали 4:40.

Павел завёл их ключиком, затем пальцем подтолкнул маятник. Последние остановленные часы в доме пошли.

— Если ты согласна, я хочу устроить здесь детскую для Нины, — сказал он, ещё не обернувшись. — Чтобы это была детская комната. Не памятник.

Потом он повернулся. В маленькой коробке, которую держал в руке, лежали кольцо и старинные серебряные карманные часы на тонкой цепочке, вычищенные до блеска.

— Они принадлежали моей бабушке, — сказал Павел. — Последний год я ночами с ними возился. Сорок лет работали, потом тридцать простояли. Мне уже казалось, ничего не выйдет, не заставлю их идти. А удалось. — Он помолчал. — Ира, ты выйдешь за меня?

Она смотрела на Павла, на часы в его ладони. Ей было двадцать, она была на втором курсе. Внизу спала её дочь, которая звала его Павлом.

— Выйду. Только у меня будут условия.

— А как же иначе, — улыбнулся он. — Ты ведь Ира.

— Учёбу я не оставлю. Даже на семестр, не говоря о годе. И дату свадьбы выберу сама. Раньше не будет. Возможно, через полгода. Возможно, через год.

— Часовщик умеет ждать, — ответил Павел.

В гостиной напольные часы принялись отбивать полночь. Следом отозвались каминные, за ними кухонные, часы на лестнице и в прихожей. Двенадцать ударов, двенадцать голосов — одни чуть раньше, другие позже, а слышались все разом. Над Павлом и Ирой тоненько, по-детски тренькнули белые часы со зверятами.

В середине января, за три дня до предварительного заседания, в доме собрались на ужин. Николай Петрович и Елена Андреевна приехали отметить помолвку. Галина Михайловна принесла брусничное варенье и заняла место во главе стола: так захотела Нина. Татьяна Васильевна заехала поговорить о заседании и осталась.

Около восьми вечера за окном остановилась белая машина. Павел заметил её и поднялся, но Ира положила ладонь ему на локоть.

— Я сама.

На крыльцо она вышла в домашнем свитере, без куртки. У калитки ждала Лариса: шуба, безупречная укладка, только под глазами появились тени, которых Ира прежде не видела. Оксана сидела позади неё в машине, на пассажирском месте, и не выходила.

— Нужно поговорить без посторонних, — сказала Лариса.

— Здесь и говори.

— Ладно. — Тётя усмехнулась. — Завтра отзываешь иск. Я знаю своих адвокатов. Дело в суде может затянуться на год. А тебе сессию сдавать, ребёнка растить, к свадьбе готовиться. Зачем тебе ещё суд? Давай забудем. Мы взрослые люди.

— Нет.

— Ты подумай.

— Уже думала. Дважды. После твоих слов о том, что я заменяю ему жену. И после того, как двести человек под твоей фотографией назвали меня содержанкой. Иск останется…