Родители выгнали 18-летнюю Иру с новорождённой дочкой, но у детского дома к ней подошёл незнакомец с предложением

Через две недели Павел оставил на кухонном столе конверт с авансом.

— Это тебе, — сказал он и ушёл работать во флигель.

Ира сняла с полки пустую жестяную банку из-под кофе, вымыла её и отсчитала три тысячи. Купюры свернула трубочкой, положила внутрь, добавив записку: «За жильё». Банку поставила над столом, на виду.

Вечером Павел долго смотрел на неё и промолчал. Утром Ира подняла крышку: всё осталось как было, даже трубочка купюр не развернулась. Она закрыла банку и вернула на полку. Оба понимали, что спор продолжается, хотя никто не произносил ни слова.

За все эти недели родители так и не позвонили. Два звонка от Ларисы Ира оставила без ответа. Затем ей написали: «Где ты находишься? Всё равно выясню. Не место детям в чужих углах». Ира стёрла сообщение и надолго задержалась у окна, глядя на сосны. Павел об этом от неё не услышал.

Нина впервые улыбнулась не матери. В начале декабря, около полудня, Ира стояла у входа во флигель с корзиной выстиранных пелёнок. Павел держал ребёнка на сгибе локтя и показывал карманные часы на цепочке, приготовленные к ремонту.

Он дважды открыл крышку с тихим щелчком. На третий щелчок Нина сморщила нос и растянула беззубый рот — улыбнулась всем лицом, широко, как улыбаются младенцы, ещё не научившиеся оставлять половину улыбки при себе.

Павел застыл, даже не моргнув. Так бывает с человеком, которому неожиданно нанесли удар, а он ещё не успел понять, больно ли. Часы продолжали раскачиваться на цепочке. Нина улыбнулась снова и загулила.

Ира без звука опустила корзину.

— Уже примерно шесть недель. Галина Михайловна говорила, что пора ждать улыбку.

Он медленно посмотрел на неё. Глаза были мокрыми.

— Прости, — хрипло сказал Павел. — Первой должна была увидеть ты.

— Она сама решила, кому улыбнуться. Значит, всё правильно.

Ира взяла дочь и ушла, чтобы не стоять рядом, пока он приходит в себя.

Вечером, проходя гостиную, она различила ещё одно тиканье рядом со звуком часов из прихожей. Пошли французские каминные — те самые, с капризным анкерным ходом. На полке их стрелки показывали верное время. Ни она, ни Павел об этом не заговорили.

Через неделю ожили кухонные часы над дверью. Спустя ещё несколько дней Ира, встав ночью к дочери, услышала низкий, глубокий бой напольных часов в углу гостиной. Раз, два, три. Босая, она стояла в темноте и считала; плакать хотелось без всякой грустной причины.

На исходе третьей недели, в субботу, к воротам подъехала большая тёмная представительская машина с водителем. Из кухонного окна Ира увидела её и сразу почему-то поняла, кто приехал. Первым вышел широкоплечий мужчина лет шестидесяти, грустный, с тяжёлой походкой. За ним — стройная женщина в длинном светлом пальто, державшая спину, как балерина.

Павел встретил их снаружи. Даже со спины было заметно, что он не рад, будто заранее устал от этого приезда. Когда все вошли, Ира стояла в кухонных дверях и вытирала руки полотенцем. Нина лежала у неё на груди в слинге.

— Это Ира, она здесь работает, — сказал Павел. — А это мои родители: Николай Петрович и Елена Андреевна.

Николай Петрович тяжело посмотрел на неё, задержав глаза на младенце. Его жена улыбнулась холодно и вежливо.

— Рада познакомиться. Павел, нам надо поговорить без посторонних.

— Ира, ты могла бы…

— Конечно.

Она ушла в свою комнату, села на кровать и положила рядом Нину. Подслушивать не собиралась, но кухня находилась за стеной, а старый деревянный дом пропускал голоса так хорошо, что разговор был слышен сразу.

— Татьяна нам позвонила, — начал Николай Петрович. Голос низкий, слова медленные, раздельные: каждое — как гвоздь. — Подобрал у детского дома девчонку с младенцем и поселил у себя. Ей восемнадцать лет.

— Дом мой, отец. И решение тоже моё.

— До первой беды. Она от тебя зависит: где жить, на что жить, чем ребёнка кормить. Ты понимаешь, что отказать тебе она не может? Уходить-то некуда.

— Понимаю.

— Нет. Слушай внимательно, Павел. Даже мысли такой не допускай. Не смотри на неё так, как мужчина смотрит на женщину. Отношениями это не станет — это будет власть. Нет ничего паршивее власти над человеком, которому некуда податься. Я в жизни разное делал, но до такого не доходил…