Бизнесмен помог выгнанной мужем женщине с детьми, но его дочь оказалась не готова принять их в своём доме

Она проследила, как он миновал арку и скрылся за углом. Ира снова возилась с песком, словно уже забыла, почему оборачивалась. Дети умеют переключаться; так они защищаются.

Максим сел на скамейку, оставив между собой и Оксаной расстояние, и молчал.

— Спасибо, — сказала она.

— Не стоит.

— Стоит. Вы вмешались ровно настолько, насколько было нужно.

Он посмотрел на неё.

— Вы его не испугались.

Это прозвучало как наблюдение, а не вопрос.

— Испугалась, — честно ответила Оксана. — Но давно научилась не давать ему это увидеть. Иначе становится хуже.

Максим молчал. Между ними оставалось свободное место, и теперь оно почему-то ощущалось живым.

— Он ещё придёт?

— Не знаю. Прежде, если я не реагировала, он останавливался. Только тогда мы были у него дома и жили по его правилам.

— Я могу нанять вам адвоката.

— Зачем вам это?

— Так правильно.

— Вы уже и без того много для нас делаете.

— Оксана Матвеевна, — произнёс он иначе, чем обычно: без официальности, словно примеряя имя. — Я делаю столько, сколько считаю нужным. Это не то же самое, что много.

Она посмотрела на него. Максим глядел вперёд, на Иру, занятую постройкой из песка с сосредоточенностью архитектора.

— Хорошо. Пусть будет адвокат, — согласилась Оксана.

Вечером она постучала в кабинет, дождалась разрешения войти. Максим сидел среди бумаг за столом и смотрел в ноутбук.

— Я хотела кое-что сказать вам. По-настоящему, не для вежливости.

— Не надо, — ответил он, не поднимая глаз.

— Надо.

Она осталась стоять. Наконец он отвёл взгляд от экрана.

— Вы всё время не даёте разговору состояться, — сказала Оксана. — Три недели я это замечаю. Со мной, с Мариной. Наверное, и с собой тоже. Я не оцениваю, плохо это или хорошо. Говорю о том, что вижу.

— Для чего?

— Вы много сделали для нас, и мне важно сказать это. Жалость тут ни при чём, я различаю. Мне хочется, чтобы вы знали: я понимаю, какой ценой вам всё это даётся. Не о деньгах речь. О другом.

Он не отвечал. Возле ноутбука стояла фотография той же каштановолосой женщины, что и в закрытой комнате. Снимок был более ранний: она смеялась, запрокинув голову, на размытом фоне. Оксана не рассматривала его нарочно, только видела краем глаза.

— Жена умерла три года назад, — вдруг сказал Максим. — Пять. Пять лет назад, — тихо исправился он, как исправляют неточность в документе. — Я тогда был на переговорах. Рядом меня не было.

Оксана несколько секунд молчала. Не бросилась утешать, не стала уверять, что он ни в чём не виноват. Осталась на месте.

— Понимаю.

Всего одно слово. Максим долго смотрел на неё с лёгким удивлением, словно ждал другого ответа и теперь не знал, как принять этот.

— На этом всё. Спокойной ночи, — сказал Максим.

— Спокойной ночи.

Выйдя в коридор, Оксана на секунду прислонилась к стене. Ей не было плохо — требовалось собраться. Она сказала правду человеку, который не просил её об этом, и не боялась. Такого ощущения прежде не знала. Будто после долгого лежания снова идёшь: мышцы действуют, а каждое движение ещё непривычно.

В среду третьей недели Марина задержалась после школы. Вернувшись, она прошла на кухню, распахнула холодильник и тут же закрыла его, так ничего и не достав. Оксана стояла у мойки. Лица девочки ей хватило, чтобы заметить: в школе что-то произошло.

— Одноклассники что-нибудь тебе наговорили? — спросила она, продолжая мыть посуду и не поворачиваясь.

Марина сначала молчала.

— Откуда ты это взяла?

— У тебя на лице написано.

— Ничего у меня не написано.

— Написано, только иначе. Ты не собираешься плакать, ты закрываешься. По этому молчанию я и вижу.

— Они считают тебя папиной любовницей, — сказала Марина с сухостью человека, зачитывающего диагноз. — Говорят, вы с детьми всё разыграли, чтобы оказаться у нас дома.

Оксана перекрыла воду и вытерла руки.

— Я им ничего не ответила, — продолжила Марина. — Что я могу сказать, если сама не понимаю, зачем вы здесь? Я вас не звала. Папа вас привёл, со мной даже не поговорил. Я тут живу, это и мой дом, а меня никто не спросил…