Ирина жила одна, но чужие вещи появлялись в квартире даже после смены замка

Усталость не мешала хорошему настроению. Последнее время всё складывалось удачно: благодарные отзывы клиентов, растущая прибыль, сотрудники, на которых можно положиться и которые не переставали радовать своими идеями. Ирина выключила свет, не спеша вышла из офиса и, подойдя к машине, довольно улыбнулась.

Когда-то забитая девчонка из маленького провинциального городка и мечтать не смела о такой обеспеченной жизни. А теперь у неё всё это было. И особенно радовало, что добилась она всего сама: никто не поддержал, не помог. Она села за руль, включила лёгкую музыку. Думать больше ни о чём не хотелось — только добраться до душа и лечь спать.

Домой Ирина приехала за полночь. Вышла из машины и вздрогнула от мелодичного звонка телефона. На экране высветился мамин номер. В такое время мать вряд ли звонила с хорошими новостями. Ирина поёжилась, прежде чем ответить.

— Ирина, ну как ты можешь? — негодовала Людмила Григорьевна. — Сестра у тебя одна-единственная, а заботы от тебя никакой!

— Мам, пожалуйста, успокойся, — попросила Ирина и отодвинула телефон от уха.

— Мне сейчас Наташенька звонила! — голос матери грохотал всё сильнее, в нём слышались гнев и крайнее раздражение. — Навзрыд плакала, еле успокоила её!

— Что ты молчишь? — не унималась мать.

— Мама, я ещё на работе. Давай завтра позвоню, — поникшим голосом ответила Ирина и закончила разговор.

Хорошего настроения не осталось. В свои тридцать семь лет она твёрдо верила: судьба достаётся человеку уже при рождении. Одному выпадает добрая, счастливая жизнь, другого она закручивает так, что каждый день приходится выживать и отвоёвывать место под солнцем. Ирине казалось, этим она и занималась всегда.

Упорства и сил хватило, чтобы не только выжить, но и добиться успеха. А самого желанного — родительской любви, признания — она так и не получила. Найти своё место под солнцем оказалось легче, чем растопить жестокие сердца отца и матери.

Папы не было уже три года. Даже перед смертью он звал только Наталью, словно старшей дочери не существовало. А ведь Ирина росла послушной, хлопот родителям не доставляла. Когда отец заболел, именно она привезла его в столичную клинику, устроила в платную палату лучшей больницы и делала всё возможное для его выздоровления.

Он приходил в себя, замечал её возле кровати и слабым голосом спрашивал:

— Ирина, а где дочка?

От этого хотелось выть. Она ведь тоже была его дочкой, пусть старшей. Но ждал он Наташу. Ирине оставалось сидеть рядом и надеяться: может быть, хоть теперь, понимая, что жизнь клонится к закату, отец назовёт дочкой и её.

За месяцы в больнице он ни разу не спросил, как она живёт, что у неё происходит. На все сто был уверен: у Ирины, как обычно, всё хорошо. Её судьба мало занимала его. Заботу старшей дочери и он, и мать с самого её детства принимали как должное, как святую обязанность.

Зато, когда боль отступала и становилось легче, у отца находились силы для наставлений:

— Ты Наташеньку не оставляй, когда нас с мамой не станет. Она ведь с рождения слабая, болезненная. Сейчас, слава богу, здорова, но без заботы недомогания могут вернуться. Ты старшая, должна проследить, чтобы её ничто не тревожило, не расстраивало. Чтобы ела хорошо. И за поклонниками приглядывай: она наивная, доверчивая, ещё свяжется с негодяем каким-нибудь.

Ирина слушала, соглашалась, поддакивала. Ждала хотя бы двух тёплых слов для себя. Но вся нежность отца доставалась младшей, любимой дочери.

Она тряхнула головой, будто старалась вытряхнуть эти воспоминания и тяжёлые мысли о матери. После недавнего звонка это плохо удавалось. Перед глазами всё равно стояла Людмила Григорьевна.

Матери исполнился семьдесят один год. В таком возрасте, казалось бы, пора оглянуться на прожитое, понять, где поступал верно, а где ошибался. Однако годы не сделали Людмилу Григорьевну мудрее в отношении старшей дочери. Тепла к ней не было никогда, и объяснение у матери находилось одно: непонятно, в кого Ирина уродилась. Ни на мужа не похожа, ни на её родню.

Это началось ещё тогда, когда Людмила Григорьевна принесла первенца из роддома маленького провинциального городка. Разворачивала пелёнки, долго разглядывала младенца и всё больше убеждалась: ребёнка подменили. Отдали чужую, нескладную, некрасивую девочку. Сердце не узнавало родного в копошащемся свёртке…