Ирина жила одна, но чужие вещи появлялись в квартире даже после смены замка

Ему показалось, что именно такой она и была на самом деле: несчастной, никому не нужной, придумавшей любовь, которой в её жизни нет. Из этой мысли возникла ещё одна версия происходящего.

К работе Виктор приступил, лишь когда Ирина успокоилась. Установка заняла около четырёх часов. Зато теперь на экране вся квартира была как на ладони.

Когда Ирина пригласила его на кухню выпить чаю, ночь была уже глубокой. Разговор затянулся; через час начало светать, но они по-прежнему сидели на кухне. Она рассказывала о том, как сложилась её жизнь, и впервые не старалась сделать рассказ благополучнее самой жизни. Не находила оправданий тем, кто её обижал, не приукрашивала отношений с родными. Виктор слушал её горькие жалобы на судьбу. Хорошего в ней тоже было немало — Ирина этого не отрицала. Но ни всё хорошее, ни то, чего она добилась, не давали ей самого необходимого: чувства, что её любят.

— Меня никто не любил, — сказала она с печальной улыбкой. — Ни мама с папой, ни сестра, ни остальные родственники. Только двое были ко мне добры: наш участковый педиатр и учительница литературы.

— А Елена? Подруга, которая посоветовала поставить камеры? — напомнил Виктор.

— Мы с ней ещё с института дружили. Но она уже шесть лет в Германии. У неё муж, трое детей. Она всегда мне рада, только во время наших разговоров я чувствую себя какой-то ущербной. У неё счастливая семья, любящий человек рядом, а у меня один бизнес.

Ирина печально вздохнула.

— Хорошо, конечно, что он есть, — продолжила Ирина. — Но для женщины ведь это не главное, правда?

Виктор кивнул.

Утром она проводила его и начала собираться в офис. Звонок матери застал её за сборами. Прежде чем ответить, Ирина глубоко вздохнула, однако привычных упрёков не услышала.

— Как ты, доченька? — ласково спросила Людмила Григорьевна. — Я тебя не разбудила?

Ирина усмехнулась. Впервые в жизни мать назвала её доченькой, но это обращение не вызвало в ней тепла. Значит, для Натальи понадобится что-то важное. Скорее всего, большие деньги.

Ночью, подробно рассказывая Виктору об обидах на родителей и на свою жизнь, Ирина впервые смогла посмотреть на семью со стороны. От такого взгляда ей стало страшно: именно на эту жизнь обрекли её самые близкие люди. За всем, что она вспоминала, стояла одна претензия к отцу и матери, и для неё она была серьёзнее прочих. Родители не дали ей любви. Это было не что-то необязательное, без чего ребёнок вполне мог обойтись. Именно любовь они должны были дать своим детям, и именно её Ирина так и не получила. Теперь, после ночного разговора, ей уже не хотелось оправдывать их или искать объяснения тому, почему с ней обходились иначе.

Ещё вчера Ирина решила, что прощать никого не будет. Пусть считают неблагодарной, жестокой или несправедливой — она больше не хочет иметь ничего общего ни с матерью, ни с сестрой. И надо же: мать будто почувствовала это и вдруг позвонила с такой непривычной лаской.

— Всё хорошо, мам. Я уже встала, — спокойно ответила Ирина. — Как ты себя чувствуешь?

— В мои годы какое уж здоровье! Ты лучше скажи, сможешь дать денег Наташеньке на свадьбу? У неё жених появился. Человек небедный, но со стороны невесты тоже должны поучаствовать. Разве не так?

О свадьбе сестра ей не говорила. Ирина знала, что Наталья любит развлечения и общество симпатичных мужчин, однако о серьёзных отношениях от неё прежде не слышала.

— Мам, такие вещи по телефону не обсуждают, — строго сказала она. — Наташа мне о свадьбе ни слова не сказала. Сначала я с ней поговорю, всё узнаю. Потом ты приедешь, и мы вместе обсудим, что делать.

— Я в тебе и не сомневалась, — уверенно ответила Людмила Григорьевна. — И ещё подумай, где новую квартиру Наташеньке купишь. Теперь ей с мужем жить. А если детей захотят?

Ласки в материнском голосе уже не осталось. Снова слышались знакомые требовательные, жёсткие интонации.

— Подумаю, — пообещала Ирина. — Извини, мне на работу пора.

После звонка ей стало легче. Она обязательно встретится с ними обеими и выскажет всё, на что не решалась за свои тридцать семь лет…