Бизнесмен помог выгнанной мужем женщине с детьми, но его дочь оказалась не готова принять их в своём доме

— Я нашла комнату. Через две недели сможем переехать. Она маленькая, зато будет наша. Я продолжу работать, постепенно всё наладим.

Петя смотрел на мать.

— Зачем переезжать?

— Нельзя бесконечно оставаться у чужих людей.

— Они нам не чужие.

— Петя…

— Нет, мам. — Он говорил спокойно, без слёз и без попытки устроить драму. — Дядя Максим дал мне книги. Марина помогала с домашним заданием по математике. А в прошлый вторник, когда ты была у адвоката, Ира нарисовала их на холодильнике. Они не чужие.

Оксана смотрела на серьёзного девятилетнего сына. Он читал Ремарка, а разницу между чужими и своими понимал точнее многих взрослых.

— А ты, Ира, что скажешь?

Дочь задумалась. Обычно ответ у неё находился сразу, сейчас пришлось подождать.

— Я не хочу туда. Там на холодильнике нет рисунков.

— Нарисуем другие.

— Но дядя Макс себе не нарисует. — Ира посмотрела на мать. — Мам, почему он теперь грустный?

Оксана оставила вопрос без ответа.

Поздним вечером Марина сама пришла на кухню, где Оксана убирала после того, как дети уснули. Встала в дверях — в пижаме, с распущенными волосами. Наушников на ней не было, что случалось редко.

— Вы собираетесь уехать?

— Кто тебе сказал?

— Петя.

Марина вошла и села на табурет.

— Из-за папы?

— Нет. Так будет правильно.

— Правильно… — повторила Марина, будто пробовала слово на вкус. — Он опять убегает. Я это вижу. Он всегда так. — Она помолчала. — Когда умерла мама, первые полгода его дома почти не было. Мне казалось, ему всё равно, он даже не горюет. Потом поняла: горюет так, что на нас у него уже ничего не остаётся.

Оксана слушала, не перебивая.

— Я долго на него злилась, — продолжила Марина. — Думала, если бы чаще был рядом, мама не сдалась бы. Знаю, глупо. Она болела, от него это не зависело.

— Это не глупость. Так бывает с горем. Оно ищет виноватого, потому что иначе становится слишком большим и его некуда вместить.

Марина посмотрела на неё.

— Не уезжайте, пожалуйста.

Просьба прозвучала тихо. На этот раз девочка не пряталась ни за закрытым лицом, ни за подростковой бронёй.

— Марина…

— Папа сам вам не скажет. Не умеет он. Но вы всем нам нужны. — Она встала и завернула рукава пижамы. — Пойду с ним поговорю.

— Не надо.

— Надо, — ответила Марина и ушла.

Оксана домыла посуду, протёрла стол и поставила чайник. Чая ей не хотелось; необходимо было занять руки. Она невольно прислушивалась к звукам из кабинета. За закрытой дверью сначала раздался высокий голос Марины, потом низкий голос Максима. Они замолчали, снова заговорили, затем тишина затянулась. Самих слов Оксана не слышала.

Налив чай, она села у окна. Почти голая рябина темнела за стеклом: ягоды облетели, остались чёрные ветви. Ноябрь приближался неотвратимо, готовый наступить сразу, без предупреждения.

Нужно было позвонить насчёт комнаты и условиться о просмотре. Петя расстроится, но примет переезд. Ира со временем украсит рисунками любой холодильник. Оксана знала, что справится, — уже не старалась убедить себя, а знала как факт. И всё же уезжать ей не хотелось. Это тоже было правдой, хотя переезд она по-прежнему считала правильным.

Максим уже стоял в кухонных дверях, когда Оксана его заметила. Так же он остановился тогда у гостиной, только там теперь звучали голоса, шла жизнь, а здесь она сидела одна перед чашкой остывающего чая.

— Ты ещё не спишь?

— Нет.

Он подошёл к плите, налил воды и некоторое время стоял со стаканом.

— Марина сказала, вы собираетесь уехать.

— Мы нашли комнату.

— Когда переезжаете?

— Через две недели.

Оксана ждала, глядя в чашку. Максим молчал, а потом произнёс:

— Я плохо себя вёл.

— Да.

— И с вами это было нечестно.

— Это тоже правда.

Поставив стакан, он повернулся к ней.

— Оксана… — Она подняла глаза. — Я не мастер объяснять такие вещи. Пять лет ничего важного не говорил, наверное, уже и разучился. Но я понимаю, что со мной происходит. Боюсь я не вас. Боюсь, что вы станете мне дороги, а потом вас не будет…