Бизнесмен помог выгнанной мужем женщине с детьми, но его дочь оказалась не готова принять их в своём доме

Усталость слышалась в его голосе, но эта усталость была глубже той, с которой он возвращался с завода.

— Максим…

— Дай сказать. — Он попросил без грубости. — Я знаю, что значит потерять. Уже пережил это и решил: лучше больше ничего не иметь, лишь бы не проходить через такое снова. Да, это трусость. Марина сейчас объяснила мне это весьма подробно.

У Оксаны чуть обозначилась улыбка.

— Она умеет объяснять.

— Умеет. — Он немного смягчился. — Говорит, я прикрываюсь виной. Лена умерла от болезни, не от моих переговоров. Я знаю это, но делаю вид, будто не знаю. Так удобнее: виноват — значит, можно ни к кому не привязываться. — Он помолчал. — Ей пятнадцать, а она всё сказала верно.

— Да.

— Я хочу, чтобы вы остались. Все трое. И дело не в уборщице. Уже три недели объяснять всё работой нечестно. Вы ведь это знаете?

Никакой приготовленной речи у него не было. Слова выходили так, как выходят после долгого молчания, когда человек всё-таки решается заговорить.

— Знаю, — тихо ответила Оксана.

— Оксана, мне страшно. — Максим смотрел ей прямо в глаза. — И тебе тоже, я вижу.

— Сильно. Восемь лет рядом со мной был человек, который называл это заботой, а я год от года становилась меньше. Теперь, когда мужчина просит остаться, я уже не умею ему верить. Я слышу другое: оставайся, всё равно идти тебе некуда.

Она говорила об этом без жалости к себе, как о том, что есть.

— Но у тебя есть куда идти, — ответил Максим. — Через две недели будет комната.

— Да.

— Значит, дело не в том, что выхода нет. — Он выдержал паузу. — Если останешься, то потому, что сама этого хочешь.

Оксана смотрела на него. В тёплой кухне слышался тихий, размеренный скрип рябины: за окном ветер шевелил её ветви.

— Мне надо время.

— Сколько?

— Пока не знаю. Не торопи меня.

— Хорошо.

— И ещё. — Теперь она смотрела прямо. — Если опять станешь убегать, следом за тобой я не побегу. Не умею догонять и учиться этому не хочу. Ты понял?

— Понял.

— Тогда по рукам.

Она протянула ладонь через стол. Максим посмотрел на руку, потом на её лицо. Рукопожатия не получилось: он взял её ладонь и подержал на секунду дольше, чем держат при обычном рукопожатии. Потом отпустил.

— Иди ложись, поздно уже.

— И ты ложись.

Оксана поднялась, ополоснула чашку. Уже уходя, услышала, как он поставил на огонь чайник — теперь для себя. Почему-то это обнадёжило её: если человек ещё способен сделать что-нибудь для самого себя, значит, он не совсем потерян.

На следующей неделе Максим отправился на могилу Елены. О поездке никому не рассказывал; Коле назвал адрес, и тот отвёз его, не задавая вопросов. За восемь лет совместной работы они научились и этому — понимать, когда разговор не нужен.

Пустое кладбище было серым от ноября. Под ногами Максима хрустел гравий, пока он шёл по аллее и вспоминал прошлый приезд. Год назад, на годовщину: постоял немного и поспешил уйти, словно поставил галочку в списке. Теперь это казалось ему нечестным по отношению к Елене. И не только это.

У ограды стояла старая деревянная скамейка с облупившейся краской. Он сел, посмотрел на фотографию на памятнике. Елена чуть прищурилась в объектив. Всегда так делала, когда фотограф просил посмотреть в камеру: будто сначала хотела проверить, можно ли ему доверять.

— Я виноват перед тобой, — произнёс Максим вслух. Здесь никто не смотрел на него, и можно было говорить. — Не в твоей смерти. Теперь я знаю, что это не моя вина. Марина объяснила, и она права. Виноват в другом: пока ты болела, меня не было рядом. Всё работал, хотел заработать на лечение. Лечение у тебя было, а меня рядом — нет. Ты просила посидеть с тобой, а я уезжал.

По аллее прошёл почти беззвучный ветер.

— Не знаю, правильно ли я поступаю, — продолжил Максим. — У меня дома теперь женщина с детьми. Оксана. Ей тридцать четыре года, она учительница, читает «Мастера и Маргариту». И молчать умеет так, что это не пустое молчание. — Он сделал паузу. — Марина с ней говорит по-настоящему. Как с человеком, которому можно рассказать правду, а не с посторонней. Я давно не видел дочь такой живой. — Он снова помолчал. — Лена, я боюсь. До сих пор сильно боюсь. Только страх ведь сам по себе не причина отказываться от жизни…