Ирина месяцами оплачивала мужу отдельную палату без диагноза, но, приехав в клинику, обнаружила её пустой

— Доктор, с нервами у папы всё нормально? — спросил Максим. — Я никогда не видел, чтобы он так нервничал.

— Совершенно нормально, — заверил Гончар. — Ему не нравится, когда мешают работать за ноутбуком.

— А чем он занят? Что это за работа?

— Он разве не рассказывал вам?

Максима удивило, как переменился доктор после этого простого вопроса. Глаза у него забегали; он то потирал руки, то убирал их в карманы. Скрыть нервозность не получалось. Было ясно, что о работе пациента говорить ему неприятно.

Нахмурившись, Максим кивнул на прощание и молча направился к выходу. После посещения он стал ещё решительнее. Испуг отца и растерянность врача озадачивали: казалось, этих двоих связывало что-то общее, какая-то нехорошая тайна.

Вечером Ирина зашла к мужу, но застала его крепко спящим. Не поговорив, вернулась домой, к сыну.

— Обратно я завтра вечером лечу, — сообщил Максим.

Максим не стал рассказывать, как прошёл его визит к отцу. Мать не узнала ни о поспешно захлопнутом ноутбуке и испуганном взгляде Андрея, ни о том, как растерялся Гончар после вопроса о работе. О ссоре сын тоже промолчал: не передал ни отцовских криков, ни обвинения в неблагодарности. Он не хотел добавлять матери переживаний. За последние месяцы она и без того сильно сдала, и теперь, дома, Максим особенно ясно видел, как болезнь отца изменила её. Даже выражение лица стало другим. Прежняя Ирина была жизнерадостной, уверенной в себе; сейчас перед ним сидела уставшая, потерянная женщина. Ему казалось, что она стала почти жалкой — как провинившийся человек, который ощущает собственное бессилие и никак не может понять, как справиться с бедой. Это была его мама, но такой он её прежде не видел.

Он всё же верил, что к завтрашнему дню отец успокоится и признает: дети правы. Можно согласиться на общую палату, можно попробовать пожить дома, оставаясь под наблюдением врачей. Мама уже делает всё, что в её силах. Пора и о ней подумать.

А в отцовской палате свет не гас до глубокой ночи. Дежурная медсестра, обходя больных, заглядывала и туда, однако напоминать о режиме не осмеливалась. Рядом с Андреем сидел доктор Гончар; они о чём-то тихо переговаривались.

Наутро Ирина с Максимом снова пришли в клинику. Андрей встретил их без вчерашних вспышек, но в глаза сыну не смотрел. Говорил мало, всем своим видом показывая, как плохо себя чувствует.

— Пап, я сегодня улетаю, — Максим строго посмотрел на него. — Пожалуйста, обдумай то, что я сказал. От тебя сейчас зависит, как дальше будет жить вся семья. Не забывай об этом.

Обиженно взглянув на сына, Андрей собрался ответить, но передумал. Отвернулся к стене.

— Хорошо, Андрюша, больше утомлять тебя не будем, — улыбнулась Ирина. — Вечером провожу сына на самолёт, а завтра тебя навещу. Отдыхай.

С матерью Максим тоже вернулся к разговору о лечении, только говорил куда мягче, чем с отцом.

— Мам, Оля и её коллеги считают, что перемена обстановки может ему помочь. Давайте попробуем забрать его домой. Если станет хуже, всегда можно снова лечь в больницу. Только уже в общую палату, а не в отдельную платную.

Уговаривать пришлось долго, прежде чем Ирина уступила.

— Ладно, сынок. Но февраль только начался, давай до конца месяца я всё-таки оплачу ему эту палату. А в клинике заранее скажу, что с марта мы её освобождаем.

— Уже хорошо, мам, — обрадовался Максим. — Лучше бы на себя немного потратила. Давно ты в косметическом салоне была?

— Какой теперь салон, сынок? Ты же видишь наше положение.

Максим не думал, что так рано начнёт жалеть мать с такой остротой, что будет сжиматься сердце. Ей ведь всего сорок три года. Он привык видеть её сильной, умной, решительной, а теперь она растерялась перед свалившейся бедой и опустила руки. Неуверенность и слабость появились в ней словно вдруг; трудно было видеть маму такой и понимать, как тяжело ей приходится. Она осталась одна, а они с Олей учились в другом городе и помочь ей не могли. Подрабатывали, обеспечивали себя, но их заработков хватало только на собственную жизнь. На большее не оставалось ни денег, ни времени: нужно было много учиться, у сестры ещё была практика…