Женщина сорвала похороны, заявив, что не вся правда была раскрыта

— Значит, без вскрытия, — медленно произнёс он.

— Без него.

— Гроб был закрытым, а опознание провели лишь по заявлению семьи. Справку выдал врач, который зависит от Коваленко финансово, — Бондаренко постучал карандашом по фамилии Мельника. — Похоронили на третий день. Отпевания в храме не было, панихиду устроили прямо у могилы. Разве так провожают людей из подобных семей? Обычно прощание длится неделю и проходит с размахом. Здесь же всё сделали слишком быстро.

— Сургуч блестел ещё. Сама видела, пломбы свежие, — сказала Оксана. — А гроб четверо несли так, будто в нём ничего нет.

Бондаренко поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом уже темнело. Некоторое время майор стоял спиной к Оксане, всё ещё держа карандаш в руке, и не произносил ни слова.

— Ошибусь — сожрут меня, — сказал он, не поворачиваясь. — Мой генерал от одной фамилии Коваленко за давление хватается.

— А если вы правы?

Майор повернулся от окна. Оксана сидела на стуле прямо, руки на коленях, затёртый полиэтиленовый файл прижат к груди.

— Двадцать два года я думала, что похоронила его. Всё это время он жил всего в сорока минутах езды от моего общежития. А если теперь его закопали уже по-настоящему, пока мы сидим здесь и разговариваем…

Бондаренко снял трубку.

— Срочно соедините с местной прокуратурой.

В загородном особняке светился весь первый этаж. В камине горели берёзовые поленья; разводить этот огонь полагалось специально обученному человеку. Елена сидела в кресле с нетронутым бокалом. Напротив, на самом краю дивана, устроился 56-летний доктор Мельник — сухощавый, с профессорской бородкой. Он уже налил себе второй.

— Она назвала фенотип. Вслух, при тридцати свидетелях.

— Безумная цыганка, — Елена опустила бокал на мрамор так тихо, словно поставила на вату. — Кто станет ей верить? Кто её слушать будет?

— Но о крови она откуда-то знает, Елена Петровна. А знали лишь трое: вы, я и Гончаренко. Он умер в одиннадцатом году. От меня это не могло выйти. Значит…

— Значит, санитарка добралась до карты. Она ведь в клинике работала.

Елена встала у камина. Рыжие отсветы перемещались по её лицу, само лицо оставалось неподвижным.

— Прочитала уборщица бумагу. Что дальше? Гроб закопан, разрешение выдано. К вашей справке не придраться.

— За эту подделку мне до десяти лет дадут.

Наливая третий бокал, Мельник дважды стукнул горлышком о край.

— Не понимаю, к чему вообще было хоронить. Оставили бы в клинике на нужный срок.

— Через девять дней Виктор подпишет передачу 60% активов в траст Максима, — Елена повернулась к нему. — Безотзывный, доктор. Мне после этого одно содержание. Я 22 года выдавала мальчика за сына, а он получил бы всё.

Она снова села и одним точным, хирургическим движением разгладила юбку.

— Но если наследник умер раньше подписания, убитому горем мужу остаётся единственный близкий человек. Жена. На неё он всё и перепишет.

— В бункере его вечно не продержать. Седация с миорелаксантом не консервируют человека. Через месяц-другой пойдут осложнения.

— Через месяц-другой с ним случится несчастье. Далеко отсюда, опознать будет невозможно, документов не окажется. А мешки с песком останутся в могиле на Южном. Никому не понадобится их тревожить.

Мельник поставил бокал, снова поднял и опять опустил.

— Вы обещали только спрятать его. Потом — новые документы, отправка за границу.

— Я сказала то, после чего вы согласились бы подписать справку.

Наконец Елена взяла бокал и сделала маленький осторожный глоток.

— Подпись сделала вас соучастником, доктор. Допивайте и отправляйтесь в клинику. Капельницу проверьте.

Телефон завибрировал у Мельника в кармане. Прочитав сообщение, он медленно опустил руку с аппаратом на колено.

— Что там? — спросила Елена.

— Мой человек в прокуратуре. Час назад отменили разрешение на захоронение. Завтра в восемь утра эксгумация.

Бокал Елены не дошёл до губ. Четыре секунды она держала его на весу, потом поставила — теперь мрамор отозвался стуком.

— Перевозим мальчика сегодня. Немедленно.

Под частным медцентром «Рассвет» у шоссе находился бункер. В девяностые его строили как убежище для важных клиентов, позднее устроили там палаты для анонимного пребывания. Спуститься на лифте можно было лишь с магнитным ключом…