Уборщицу попросили выступить на концерте после пари с инвестором

Максим шумно выдохнул и одним резким движением ослабил узел галстука. Этого оказалось мало: он стащил галстук совсем, скомкал и швырнул на стол. Директору и совладельцу фирмы полагалось соблюдать дресс-код строже, чем кому-либо из сотрудников. Максим Лисовский представлял компанию, а значит, выглядеть безупречно ему надлежало всегда, без скидок на настроение. Одежда была частью этого безупречного образа.

С юности он любил свободные футболки и джинсы, но большую часть жизни проводил в классических рубашках и пиджаках. Распорядку подчинялось всё, вплоть до того, что он надевал утром. Впрочем, жаловаться на деловой гардероб было бы несправедливо: такой стиль ему шёл. Лиза повторяла это постоянно, а к мнению девушки с дипломом специалиста стоило прислушиваться. Да и собственным глазам Максим доверял. Скромничать по поводу своей внешности он никогда не считал нужным.

Старые фотографии родителей подтверждали то, о чём до сих пор с восторгом говорили друзья семьи: пара была на редкость красивая. От отца Максиму достались рост и стать, от матери — тонкие правильные черты, точёные брови, хорошая кожа. Она сама оставалась красавицей до самого конца и шутила, что передала сыну всё лучшее, а вот отец немного испортил её работу рыжеватыми волосами и веснушками.

Девчоночьи взгляды рано объяснили Максиму, что он хорош собой. Только долгое время это его мало занимало. Куда важнее было признание мальчишек, а среди них за чистую кожу и красивое лицо авторитет не получишь. Там ценились выносливость, сила, ловкость — и всего этого ему хватало. Неуёмную энергию сына родители ещё в детстве постарались направить в мирное русло: отдали в спорт. Характер у него для этого оказался подходящий.

К выпускному классу первенство Максима Лисовского в школе уже никто не оспаривал. За привлекательной внешностью стояли вполне достойный аттестат и хорошие перспективы. Немалую роль в этих перспективах играли и возможности отца, который за несколько лет успел удивительно переменить своё положение.

Прежде Лисовский старший был скромным учёным: преподавал в вузе информатику и такую же скучную для сына математику. Однако научные достижения за этой скромностью скрывались немалые. Павел свёл воедино накопленные знания и наработки, написал компьютерную программу — и ею заинтересовались сразу несколько крупных банков. Преподаватель неожиданно стал специалистом, которому были готовы хорошо платить. Он оформил авторские права на разработки, продолжил работать и через несколько лет уже владел большой, солидной фирмой.

Сыну вместе с отцовскими веснушками математический дар не достался. Для Павла это было настоящим огорчением. Максик откровенно не любил точные науки, а его твёрдая четвёрка по алгебре выглядела чуть ли не насмешкой над отцом — доктором физико-математических наук.

— Оболтус ты, бездарь! Позор на мою седую голову, — принимался увещевать его Павел. — Я, по-твоему, ради кого стараюсь? Не вечно же мне работать. Состарюсь — кому тогда фирму оставлять?

— Конечно, мне, — кивал сын с нахальной уверенностью. — Программист из меня не выйдет, математик тоже, но какое это имеет значение? Капиталом управлять можно и без твоих любимых систем счисления, логарифмических функций и прочих гигатера, омега, кило. Кстати, всё забываю у тебя спросить: терабайт больше мегабайта или наоборот?

— Глаза бы тебя не видели, бестолочь! — сердился, не вполне всерьёз, отец. — До управления капиталами он уже дорос! Ты сначала заработай их, потом сумей не растерять, капиталист недоделанный.

Под конец школы Максим всё-таки принялся подтягивать точные предметы: впереди был экономический вуз. Школьная учёба ему порядком наскучила, но отказываться от дальнейшего образования он не собирался. Избалованным мажором он не вырос — семья зажила обеспеченно, когда он был уже достаточно взрослым. Просто привыкнуть к удобной жизни оказалось легко, и расставаться с ней не хотелось. К тому же однажды, после очередной вечеринки, отец встретил его вполне серьёзным предупреждением.

— Максим, запомни одну вещь. Если рассчитываешь без забот жить и гулять на мои заработки, лучше сразу выбрось это из головы.

Сидеть на отцовских деньгах сын и без того не намеревался. По его меркам, денег этих, к слову, было не так уж много. Студенческие годы он провёл весело, однако учёбу не запускал: занимался достаточно хорошо, чтобы ни у кого не возникало повода для претензий. Получив диплом, сразу устроился менеджером в крупную, серьёзную компанию давнего отцовского клиента.

Вот тут Павел и встревожился. Ему всё чудилось, что легкомыслие Максика непременно даст о себе знать, причём в самый неподходящий момент. Несколько месяцев он ждал неприятностей, пока знакомый, у которого работал сын, не заговорил с ним сам. Вместо ожидаемых жалоб Павел услышал то, от чего тревога сменилась гордостью.

— Отличный у вас парень, Павел Петрович. Говорю как человек с опытом. Через меня столько этих детей из приличных семей прошло! Попросит кто-нибудь — отказать не могу, слабость такая. Удивляюсь, как ещё с моей сентиментальностью в трубу не вылетел. Но ваш Максим — другое дело. Голова как компьютер работает. Видимо, семейное. Схватывает быстро, решений не боится. Горячности бы ему поменьше, конечно, да и спорщик отчаянный. Только осторожность и выдержка с годами появятся, осмотрительнее станет. А смелость, хорошее деловое нахальство — это либо дано, либо нет. Переговоры ведёт — песня! Мы его пока придерживаем, особенно развернуться не позволяем, но это временно. Финансист из него может получиться замечательный. Если, конечно, не свихнётся или не загуляет… Ох, простите! — Мужчина осёкся, словно только теперь вспомнил, с кем обсуждает молодого сотрудника.

Ни того ни другого с Максимом не случилось. Заработки росли: сначала их можно было назвать приличными, затем — весьма приличными. Но он не принялся сорить деньгами и пускать пыль в глаза, не пропадал по ресторанам и ночным клубам, не обзаводился вереницей случайных приятелей. Хотя с его характером сделаться душой весёлой компании было бы нетрудно. На такую жизнь не оставалось времени: работа давала ему уроки настоящего бизнеса, которых не получить ни в одном институте.

Четырёх лет хватило, чтобы из рядового менеджера финансовой службы вырасти в начальника отдела. Ещё через два года Максима назначили заместителем финансового директора. Молодость никого долго не смущала: он быстро показал, что соответствует должности. Карьера сложилась удачно, а спустя несколько лет появились собственное дело, квартира и далеко идущие планы. Тогда он решил заняться и семейной фирмой.

— Пап, надо серьёзно поговорить. Только сначала прошу: не обижайся, даже если услышишь что-нибудь неприятное. Годы идут, моложе ты не становишься. Прости, что говорю так прямо. Я тебя люблю, уважаю, но ведь с этим ты спорить не будешь?

Павел, ошеломлённый таким началом, пожал плечами. Возражать тут было нечего.

— Так вот, твоя… хорошо, наша фирма, — поправился Максим, заметив, как отец дёрнулся при слове «твоя», — требует серьёзных перемен. С банковской программой ты тогда здорово попал в струю. Разработка была гениальная, старт получился отличный, и несколько лет мы спокойно жили на дивиденды. Но то время прошло. Рынок меняется, технологии развиваются, весь мир движется дальше. Программа, написанная десять лет назад, сегодня безнадёжно устарела.

— То есть устарел я, — кивнул Павел.

— Пап, ну ты же понимаешь! Сейчас ты… мы уже не выдерживаем конкуренции. Сам ты больше не создашь ничего столь же выдающегося. Пока фирма держится на плаву благодаря прежним запасам и паре старых контрактов. Но скоро клиенты уйдут к другим разработчикам, поверь. Так устроена жизнь.

— Может, довольно уже смешивать меня с пылью? — Павел тяжело вздохнул.

Слушать сына было больно, хотя с главным приходилось соглашаться: дела шли плохо. Павел устал, здоровье всё чаще подводило. Работать сутками, обходясь без выходных и отпусков, как прежде, он уже не мог. А два года назад тихо ушла Оксана, его любимая жена, и с её смертью вокруг словно погас свет. Вещи, прежде необходимые и увлекательные, перестали интересовать. Жизнь больше не радовала.

В трудные времена его всегда спасала наука. Павел был учёным по самой своей природе и любил свою работу. В формулах, функциях, производных и матрицах, среди цифр, чуждых большинству людей, он чувствовал себя уверенно. Здесь всё подчинялось логике, было понятно и надёжно; здесь он оставался сильным, нужным, счастливым. С жизнью за пределами науки его связывал один магнит — Оксана. Потом появился второй, маленький, но ничуть не слабее: Максик. Жены, сына и математики Павлу Лисовскому хватало для счастья.

Когда выяснилось, что любимое занятие способно приносить хорошие деньги, это показалось наградой за многолетнее преданное служение науке. Служение, смысла которого другие зачастую не понимали. Даже Оксана, верная и любящая, порой недоумевала. Подбирая по комнате разбросанные листочки, исписанные буквами, знаками и формулами, она обращалась к мужу:

— Паша, тебе правда всё это интересно? Надо же было мне выйти за безумного профессора!

Ребёнок у них родился поздно. Может быть, поэтому оба так жадно любовались своим крепким, здоровым, бойким малышом. Сын рос, огорчал их, радовал, заставлял задумываться и давал поводы гордиться — впрочем, радостей и гордости было заметно больше. Уже маленьким он проявлял независимость и силу характера. Настойчивость легко переходила в упрямство, а поспорить Максик был готов всегда.

— Представляешь, что сегодня было? — рассказывала вечером Оксана мужу. — Максик целый час убеждал воспитательницу, что Земля вовсе не круглая.

— И правильно, — поддерживал сына Павел. — Пусть учится защищать своё мнение. Он ведь по сути прав. Подрастёт, возьмётся за математику — с такой настойчивостью ещё великое открытие сделает. Теорему Ферма, правда, ему уже не оставили: доказали-таки через 350 лет, — посмеивался он. — Зато гипотеза Римана у математиков до сих пор ноет, как больной зуб. Может, именно Максик до истины доберётся.

— Наш сын — учёный? Сомневаюсь, — смеялась Оксана. — Он, пока шнурки завяжет, три раза с места вскакивает. Да и одного гения дома мне вполне хватает.

Интереса к математике у активного, спортивного Максима так и не возникло. Павел это видел, однако надежды не оставлял: пусть не науку продолжит сын, так хотя бы семейное дело. А потом всё, что казалось важным, разом потеряло значение.

Оксана заболела внезапно. Болезнь оказалась тяжёлой и неизлечимой, и немалые деньги ничего не изменили. Она сама вскоре запретила мужу и сыну тратиться, понимая бесполезность этих попыток. Угасая, она будто уносила с собой светильник, всё это время наполнявший жизнь Павла мягким теплом.

Максим тяжело переживал смерть матери, но довольно быстро вернулся к привычной жизни. Для Павла всё оказалось гораздо труднее. Он заново учился существовать без Оксаны — женщины, которая, казалось, была рядом всегда. Это не могло не сказаться на работе.

Основную часть программ фирма разрабатывала его силами. Павел служил её мозговым центром, а собственными замыслами словно заряжал нескольких толковых сотрудников, отобранных среди самых талантливых учеников. За годы работы в городе даже возникло особое обозначение — «системщики Лисовского». Так называли молодых компьютерных гениев, начинавших у профессора. Но двое-трое сильных специалистов не могли заменить того, кто приводил в движение всю компанию. Без Павла серьёзная работа не шла, а у него иногда по утрам не было сил даже на обычные дела, не то что на творчество.

Теперь сын с привычной прямотой бил по самому больному. Видимо, горькие мысли отразились на лице Павла: Максим наконец прервал свой безжалостный разбор.

— Пап, мы же договорились, что ты не станешь обижаться. Я ведь прав, и ты это знаешь.

— Хорошо, прав, — кивнул отец. — И какой у тебя выход?

— Продать фирму, пока за неё ещё дают деньги. Будем тянуть — потеряем твой… наш бизнес, и останемся ни с чем.

Сам Максим почти не замечал, как вместо «наш» у него снова выскакивало «твой». Павел Петрович всякий раз болезненно щурился. Всё-таки дело, которому он отдал столько лет, сын своим не считал. И отсутствие программистских способностей здесь было ни при чём: Максим даже не пытался удержать отцовскую фирму на плаву. Казалось, ему только и нужно поскорее сбросить унаследованный груз.

С фирмой были связаны лучшие годы Павла. С фирмой — и с Оксаной. Теперь Ксюши не было, скоро не останется и дела. Он не понимал, ради чего тогда всё продолжать.

— Пап, ты меня слышишь? Почему молчишь? Согласен?

Павел вздрогнул, вырванный из своих мыслей.

— Что? Ну… если считаешь, что так нужно, продавай. Если совсем не жалко.

— Жалко? Я даже не понимаю, о чём ты, пап, — перебил Максим. — В делах жалость ни к чему. Начнёшь нюни распускать — ничего не добьёшься. Либо работаешь, рассчитывая на себя, либо слушаешь сонаты, нюхаешь цветочки, всех жалеешь и каждому веришь. Прости, но это не для меня. Я уже подсчитал: выручки за фирму должно хватить на акции одного отличного холдинга. Давно к нему присматриваюсь. Если получу долю, намерен стать там коммерческим директором. Вот после этого за будущее можно будет не тревожиться — ни тебе, ни мне.

Сын продолжал говорить о расчётах и блестящих перспективах. Павел смотрел на него и думал: решение, выходит, принято давно. Даже место для денег, которых ещё не выручили, Максим уже нашёл. Похоже, отцовским мнением поинтересовался лишь из вежливости, заранее зная, чем закончится разговор.

— А мне что делать, сын? — наконец прервал он изложение планов. — Дела у меня больше не будет. Как ты представляешь мою жизнь? Купить удочку и отправиться на берег?

— За компьютером тебе никто сидеть не запрещает, — пожал плечами Максим. — Пиши сколько хочешь и что хочешь: программы, воспоминания о том, как начиналась информатика. Между прочим, удочка — тоже неплохая мысль. Вид у тебя нездоровый, надо чаще бывать на воздухе. Ладно, обдумай всё, что я предложил, и с согласием не затягивай. Хорошо? Ты ведь согласен? А мне пора, дел полно.

— Максим, погоди. Мы ведь с тобой уже совсем не разговариваем. Ты всё время спешишь, куда-то бежишь… Я понимаю, забот хватает. Но по душам-то мы когда в последний раз говорили? Я же не знаю даже, как ты живёшь.

— По душам? Ну, пап, ты ещё музыку вместе послушать предложи, — отозвался Максим с непривычной для него растерянностью. — Какие сейчас разговоры, если у меня через полчаса переговоры? Важные, между прочим. Да и новостей, о которых ты не знаешь, у меня нет. Живу нормально. Всё у меня нормально… Слушай! — Он хлопнул ладонью по лбу. — Тебе, может, деньги нужны?

— Опять деньги, — вздохнул Павел. — У тебя, похоже, уже и мыслей других не осталось. Дела, заработки… Есть ведь в жизни что-то ещё. Через два дня годовщина маминой смерти. Ты хоть помнишь? По всему видно, что нет. Нельзя так, Максим. Ты совсем очерствел. Давай в этот раз вместе к ней съездим, вдвоём. Ты ведь больше года у мамы не был.

— Послезавтра не получится, я в командировке буду, — поспешил ответить Максим. — Пап, ну мы же это уже сто раз обсуждали! Не выношу я этих дурацких обычаев: отмечать какие-то условные годовщины, ездить на кладбище без конца. Я помню маму и без поездок, ты знаешь. За могилой ухаживают, я специально плачу человеку, чтобы там был порядок. А приезжать и вытирать скупую мужскую слезу — это, извини, не для меня. Но тебе машину пришлю, если поедешь. Добираться-то далеко.

— Не присылай, — Павел решительно покачал головой. — Сам доеду. Мне хочется остаться с Ксюшей столько, сколько мне нужно. А у твоего водителя всё, как у тебя: дела, спешка, ни минуты покоя. Будет вокруг ходить, вздыхать погромче да на часы посматривать, чтобы я заметил. Спасибо, обойдусь. И денег мне не надо, можешь не волноваться. Всем обеспечен.

Максим пожал плечами. Он уже изложил отцу планы на будущее, обозначил решение насчёт фирмы, предложил помощь и даже напомнил, что Павлу стоит поберечь здоровье. Чего ещё от него хотят? Продолжать разговор было не о чем, да и он действительно опаздывал. Не хочет отец принимать помощь — его право. На нет и суда нет.

— Тогда до встречи, пап. Пока.

Кивнув, Максим хлопнул отца по плечу и ушёл.

Отцовские претензии оставались ему непонятны. Впрочем, никаких требований Павел не предъявлял — просто смотрел так, что Максим невольно ощущал себя виноватым. А в чём его вина? Он не обещал быть сентиментальным и не умел притворяться другим человеком. Зато умел зарабатывать, превращать деньги в ещё большие деньги и не зависеть от чужой жалости. Были люди, которые это понимали и ценили, пусть отец к ним и не относился.

Лиза, например. Хотя при ней следовало говорить «Елизавета»: сокращений собственного имени она не терпела. Почти два года её считали девушкой Максима, его подругой, а иной раз и невестой. Знакомые объясняли отсутствие предложения знаменитым упрямством Лисовского и не сомневались, что до помолвки дело дойдёт. Он и сам находил Лизу прекрасной партией, однако почему-то медлил.

Кольцо между тем было куплено: огромный бриллиант, окружённый камнями поменьше. Лизочка заслуживала такого подарка. Максим не собирался объяснять ей или кому-нибудь ещё свои взгляды, но считал, что женщина сначала должна соответствовать определённому уровню, а уж после рассчитывать на подобающие знаки внимания. Здесь всё сходилось: и кольцо, и Елизавета были вполне достойны друг друга.

Красота Елизаветы была почти вызывающей. Стоило ей войти в клуб или ресторан, подойти к стойке регистрации в аэропорту, как мужчины начинали реагировать по-разному: самые нахальные вздыхали с восторгом, те, что поскромнее, усиленно моргали и торопливо опускали глаза. Женщины держались иначе. На лицах появлялась тщательно отрепетированная скука, словно их искренне удивляло всеобщее внимание к очередной кукле: подумаешь, ничего особенного. Но за этим равнодушием читалось совсем другое — и досада от её волос, и недоумение перед безупречно подведёнными глазами, и завистливое восхищение ногами от ушей. Каждой из них хотелось хотя бы немного такого «ничего особенного».

К хорошеньким дурочкам Елизавета никакого отношения не имела. Образования и ума ей хватало: она окончила школу стилистов с пышным названием — Французский институт моды. Впрочем, школа находилась в Париже и на такое название имела право. За два года в мировой столице моды Лиза безупречно освоила французский и сама превратилась в образец стиля. С её природными данными это сочетание сшибало с ног.

Своё отношение к нему Лиза объяснила сразу, едва они познакомились:

— Ты мне нравишься, Лисовский. В спутники жизни вполне годишься. Особенно если скоро расширишь дело: пока бизнес у тебя довольно скромный.

В жизнь Максима она вошла недавно, но устроилась в ней уверенно и так прочно, что порой ему казалось: Лиза была рядом всегда. Всё время, которое прежде не забирала работа, теперь принадлежало Елизавете. Даже в её отсутствие он чувствовал её незримое присутствие. Галстук, брошенный на стол, тоже напоминал о ней: утром Лиза сама его завязала и приказала не снимать до самого вечера. Они собирались в ресторан, и ей хотелось видеть спутника в приличном виде.

В последнее время её напор немного тяготил Максима. Но это были мелочи, и причину нынешнего раздражения он знал точно. Ни отцовские, на его взгляд, детские обиды, ни сомнения насчёт Лизы, странные для предполагаемого жениха, ни даже надоевший галстук тут не были виноваты. Всё испортил нелепый спор с инвестором фирмы.

О любви Лисовского к спорам знали все близкие. Друзья даже добродушно развлекались, подбрасывая ему темы для очередной дискуссии. Максим тут же горячился, бросался доказывать свою правоту, заключал пари — и тогда от его обычной сдержанности, расчётливости и хладнокровия ничего не оставалось. Одна хорошая знакомая с дипломом психолога однажды объяснила ему это по-своему:

— Ты так разряжаешься. Ну какая тебе медитация, какие тихие прогулки по лесу! Тебе нужно сначала выплеснуть всё, а уж потом успокоиться, прийти в себя. Сам ведь замечал: поспорил, покричал, иной раз кого-нибудь за грудки схватил — и отпустило. Между прочим, у такого способа есть психологическое обоснование, его действие доказано. Для снятия стресса даже клубы крика устраивают. Но ты же не станешь сидеть и орать на самого себя, вот и споришь до хрипоты. Только смотри, Максик: с твоим азартом можно однажды из-за пустяка всё проспорить.

Она, конечно, преувеличивала, но спор иной раз уводил Максима далеко за разумные пределы. Сегодня он опять попался — глупо, неожиданно. И теперь не представлял, как выбираться.

Роман Олегович заглянул в фирму в тот день по делу. Давний знакомый Максима, человек гораздо старше его и весьма состоятельный, он уже несколько лет вкладывал в его бизнес немалые суммы. Роман Олегович безоговорочно признавал талант молодого партнёра: Максим умел зарабатывать и приумножать капитал. Между ними сложились доверие и понимание, а без посторонних они разговаривали почти по-дружески. Когда деловые вопросы были улажены, Максим задал обычный вопрос о семье.

— Как там твоё замечательное семейство?

— По-старому, — усмехнулся Роман. — Мирная семейная жизнь, работает денежный пылесос. — Он принялся изображать голоса домашних, то женские, то детские: — Дорогой, абонемент на спорт надо оплатить, срочно! Пап, купи телефон! А ему почему можно? Мне тоже надо! В эту машину я больше не сяду, стыд один, ей уже три года! — Затем вернулся к собственному голосу: — Подожди, окрутит тебя твоя восхитительная Елизавета, тоже узнаешь семейное счастье. Они меня со своими запросами в могилу сведут. Или с сумой пустят. Вот сегодня перевёл взнос за участие Светланы в конкурсе скрипачей. Представляешь, за такие бабки можно на вечер весь симфонический оркестр нанять!

Светлана была его старшей дочерью. Скрипкой она занималась много лет; прилежания и упорства ей было не занимать, хотя природный талант, как считал Максим, достался ей не щедро. Зато настойчивость помогла отточить технику: сложные произведения девушка исполняла бойко и уверенно. Терпение и труд всё перетрут — в её случае эта поговорка хотя бы отчасти работала.

Максим слышал её не однажды и полагал, что столько времени отдавать музыке ей незачем. До сих пор он оставлял это мнение при себе, щадя отца Светланы. На этот раз удерживаться почему-то не стал.

— Рома, зачем ты поддерживаешь в Светлане манию величия? Ты ведь сам понимаешь, что великой скрипачкой она не будет. Попиликает ещё пару лет, возможно, в музыкальное училище поступит. А дальше что — училкой музыки работать да вам на семейных вечерах играть? Не рассчитываешь же ты всерьёз на сценическую карьеру. Языки ей прекрасно даются. И девушка такая хорошенькая.

— Постой, почему это сцена не для моей дочери? — перебил Роман. — С чего ты взял? Ты теперь у нас знаток скрипичного искусства?

— Нет, не знаток, — Максим покачал головой, уже жалея, что начал разговор. — Я эту музыку вообще плохо переношу. Тоску она на меня наводит. Извини, Рома, если задел, не обижайся. Но ведь на большинство так называемых музыкантов и время тратить жалко.

— Светлана не «так называемая», — в голосе Романа явственно звучала обида. — Она играет прекрасно. Из наших общих знакомых, во всяком случае, никто так не умеет.

— Ромка, да брось. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Света у меня на глазах из подростка в чудесную девушку выросла. Только любящий отец объективным быть не может. Да я у себя в офисе за пять минут найду того, кто её переиграет!

— Найди! Давай, ищи, — тут же подхватил Роман, не собираясь спускать ему этих слов. — Не найдёшь — весь город будет знать, какое ты трепло.

— А хоть наша уборщица! У неё какое-то образование по скрипке есть. Уверен, если потребуется, она сыграет лучше твоей Светланы.

— Уборщица? Скрипачка? — Роман даже задохнулся от возмущения. — Ты, Лисовский, совсем уже… За слова отвечать будешь?

— На спор! — выкрикнул Максим, не успев прикусить язык.

— Давай! — рявкнул Роман и сжал протянутую ладонь. — Условия такие: выигрываешь ты — я добавляю в проект оговорённую сумму и ещё целый год плачу все налоги из собственного кармана. Проигрываешь — годовая прибыль проекта моя, до последней копейки. Готов?

У Максима зашумело в голове. Мозг, приученный к цифрам и расчётам, сработал как компьютер: приблизительные суммы возникли мгновенно, но выглядели вполне реальными. Они оказались такими огромными, что испугался даже он, привыкший к серьёзным денежным оборотам. Максим попытался вытащить ладонь из пальцев Романа Олеговича, однако тот уже вошёл в раж и держал крепко.

— Страшно стало? Языком трепать — не мешки ворочить. Всегда подозревал, что ты болтун. Мою Свету с какой-то уборщицей сравнил! Теперь до конца жизни извиняться будешь.

— Не дождёшься. Пари принимаю, — закусил удила Максим. — Твоя Светлана против моей уборщицы. Через неделю, ты знаешь, бизнес-конференция, на закрытии большой концерт. Обе выйдут на сцену анонимно, чтобы никто не знал, кто перед ним. Пусть слушатели без предвзятости оценят игру и сравнят. Тогда выясним цену твоей золотой скрипачки. Хотя с такими вложениями она, наверное, уже платиновая.

— Да пошёл ты! — Роман отшвырнул его руку. — Сколько трачу, тебя не касается. На спор договорились, а идиотские шуточки я слушать не нанимался. Лучше прикинь, на что жить собираешься, когда я всю прибыль заберу. Может, отцовскую фирму продавать повременишь? Пригодится папа: лапши растворимой тебе купит, туалетной бумагой снабдит.

Максим всё ещё надеялся, что Роман остынет и они превратят ссору в шутку. Вместо этого инвестор потребовал записать условия и скрепить их подписями обоих. Перед уходом он процедил:

— Только без жульничества. Подставишь профессиональную музыканшу вместо своей уборщицы — узнаю обязательно. Попробуй, и следующий бизнес тебе придётся открывать далеко на севере. Устроить это я смогу без труда.

Он погрозил Максиму кулаком и вышел, хлопнув дверью. Хозяин кабинета рухнул в кресло и стянул галстук. Такого безнадёжного, бессмысленного пари в его жизни ещё не было. Чёрт, надо же было в это ввязаться.

Дверь приоткрылась, показалась молодая женщина.

— Здравствуйте, Максим Павлович. Простите, уже поздно. Можно у вас пол вымыть?

— Вы? Вот и хорошо, вовремя. Заходите, мне с вами поговорить надо, — поспешно сказал он.

От неожиданности она вздрогнула и растерялась. Объяснить внезапное внимание директора к самому незаметному работнику фирмы было нелегко. А он ещё и вскочил из-за стола, принялся ходить по кабинету, поглядывая на неё, — от этого спокойнее ей не становилось.

Это и была уборщица, которую он только что втянул в спор с тяжёлыми для себя последствиями. В офисе она оказалась по просьбе старого приятеля Лисовского старшего. Тот много лет поддерживал отношения с Павлом и при каждом удобном случае со смехом вспоминал, как маленький Максим ездил на горшке под стол. Слушать такие мемуары Максиму было неприятно, но приходилось отвечать натянутой вежливой улыбкой: рассказчик занимал важное положение и регулярно проверял дела фирмы.

Сам Максим подобными историями не развлекался. Например, не напоминал уважаемому Тарасу Олеговичу, как несколько лет назад жена застала его с любовницей в собственной спальне. А ведь мог бы. Однако именно этот любитель воспоминаний при очередном визите обратился с просьбой:

— Максим, у тебя в офисе не найдётся местечка попроще? Без особенных требований, но и чтобы платили не совсем уж за гроши. Есть знакомая молодая женщина, осталась без работы. А специальность у неё такая, что другое место попробуй отыщи. Ей бы пока где-нибудь перебиться, секретаршей, администратором… Жить девочке не на что. При этом гордая, денег просто так не возьмёт. Это дочь моего давнего приятеля, одноклассника. Он недавно умер, и она теперь на всём свете одна. До чего жалко её, ты бы знал.

— Вы зря думаете, Тарас Олегович, что секретарём может быть любая девушка с улицы, — отозвался Максим, задетый за своих сотрудников. — Это не примитивная работа. У моего секретаря, между прочим, два высших образования, три иностранных языка.

— Ему-то зачем столько? — удивился гость. — Хотя тебе виднее. Наверное, у тебя в столовой ресторанные шеф-повара, а за рулём победитель «Формулы-1», — рассмеялся он. — Но о моей просьбе подумай. Девочка сообразительная, быстро всему учится, умница, каких поискать. И симпатичная. Только сам её прими, Максим, по-человечески. Дашенька робкая, стесняется, не понимает даже, за какую работу взяться. Ты-то людей оценивать привык, опыта хватает. Правда, она замечательная. А твои кадровики отфутболят её, и всё. На тебя надеюсь.

— Пусть завтра приходит, посмотрю, что можно предложить, — буркнул Максим без всякого воодушевления.

Отказать было трудно. Помимо своего положения, Тарас Олегович оставался давним приятелем отца. Откажешь сейчас — пожалуется Павлу, и тот при случае снова заведёт разговор о душевной чёрствости сына. Максим согласился без особого желания: просителю достаточно было напомнить отцу, что он не захотел помочь знакомой, оставшейся без работы и денег.

На другой день раздался стук, и в кабинет вошла невысокая темноволосая молодая женщина.

— Здравствуйте. Извините, что беспокою. Мне сказали, у вас можно получить помощь с работой.

Для просьбы голос, по мнению Максима, звучал чересчур громко. Можно было обратиться потише, поскромнее. Впрочем, возможно, его раздражало другое: посетительница сразу ему не понравилась, причём решительно. Притяжения между людьми не возникало, а объяснить такую неприязнь порой невозможно. Он посмотрел на листок, где накануне записал имя и отчество.

— Дарья? Возможно, для вас удастся что-нибудь сделать.

— Для меня ничего делать не надо. Работать буду я, — неожиданно возразила она. — Если у вас есть работа, я готова. Деньги мне нужны, возьмусь за любую… Почти за любую, — спохватилась посетительница.

— Тогда расскажите, что вы умеете.

— Ничего из того, что могло бы пригодиться вам, — выпалила она.

— Вот как! — Максим даже развеселился: такой откровенности он не ожидал. — И всё-таки какие-нибудь умения у вас наверняка есть.

— Я профессиональная скрипачка. Играю двадцать два года, а мне двадцать семь. Несколько лет работала… — Она запнулась и на пару секунд замолчала. — Выступала, немного преподавала. Всё, чем я жила, связано с музыкой. Теперь обстоятельства изменились. Мне нужна любая работа. Почти любая, — повторила она поправку.

— Интересно, — Максим покачал головой. — Только у нас коммерческая фирма, музыкантов в штат мы не набираем. С предложениями непросто: ни экономикой, ни правом вы, конечно, не владеете. Продажи тоже отпадают. Секретарского опыта нет, административного — тоже. Остаётся клининг.

— Простите, что остаётся?

— Клининг. Можно сказать, менеджер по чистоте, а проще — уборщица. Четыре часа в день, рабочая одежда, бесплатный ужин, зарплата приличная. Царские условия, не правда ли? Соглашайтесь.

Глядя на Дарью с иронией, он ждал, что это сказочное предложение её разозлит: она развернётся и уйдёт. Тем лучше, от греха подальше. А Тарасу Олеговичу стоило бы потом напомнить, какого ценного кадра он прислал. Максим уже решил, что разговор закончен, — скрипачке, по его представлениям, оставалось только возмутиться.

Однако перемена на её лице, если и появилась, длилась считаные мгновения. Дарья быстро справилась с собой и посмотрела Максиму прямо в глаза. Так держались бы на собеседовании, где предлагали кресло как минимум заместителя генерального директора. Причём ещё неизвестно, согласилась бы она его занять.

Для человека без денег и нормальной профессии вид у неё был неподходящий — во всяком случае, Максим представлял себе таких людей иначе. Скрипачку он в современном мире за серьёзную профессию не считал. И сама посетительница казалась пришедшей откуда-то из фантазийного мира: худое, тонкое лицо, огромные глаза с почти детским выражением.

Голубые джинсы и простая белая рубашка облегали её лёгкую, узкую фигуру. Тёмные волосы гладким покрывалом спускались на плечи, густая чёлка закрывала лоб. Ей можно было дать лет пятнадцать. Но она ведь сказала — двадцать семь? Максим никак не мог совместить названный возраст с тем, что видел перед собой. Впрочем, и ребёнком её не назовёшь. Никогда ему ещё не попадались такие женщины, и эта непохожесть одновременно притягивала и раздражала.

— Конечно, с моей прежней жизнью такая работа не имеет ничего общего, — прервала его размышления Дарья. — Но выбирать мне не из чего. Деньги нужны, так что на клининг я согласна.

— Вот как? Вы нас осчастливили, — отозвался Максим с иронией. — Тогда приходите завтра. Распоряжусь, чтобы вас встретили и объяснили, что делать.

Распоряжение он отдал, а о новой уборщице надолго забыл. И надо же было вспомнить именно сегодня, да ещё о её скрипке! Теперь из-за собственного упрямства он рисковал потерять огромные деньги. Впрочем, раздражение уже нашло себе другую мишень: виновата эта девица. Не появилась бы она здесь — не было бы и нелепого спора.

— Значит, слушайте… Простите, ваше имя вылетело из головы. Дарья, верно? — Максим остановился, шумно дыша. — Мне требуется, чтобы вы выступили на одном мероприятии. На скрипке-то вы играть умеете?

— Играть умею. Выступать не буду. Если это нужно вам, извините, сами и играйте.

— Что? — Максим словно окаменел.

— Просите вы весьма своеобразно. А я здесь работаю уборщицей, и концерты в мои обязанности не включены. Позвольте мне заняться работой.

Она решительно взялась за ведро с водой.

— Вы хоть отдаёте себе отчёт, кому это говорите? — оторопело выговорил Максим. — Работу вам дал я. Деньги плачу тоже я. И сейчас мне понадобилось, чтобы вы немного попиликали на скрипочке. Не бесплатно, между прочим. Готов доплатить, только назовите сумму. Вам ведь нужны деньги!

— Нужны, — кивнула Дарья. — Только такой ценой я их зарабатывать не стану. Даже все ваши капиталы не дают вам права унижать меня. Вы привыкли к беспрекословному послушанию и, похоже, забыли, как разговаривают с людьми. Если когда-нибудь знали. Хамские распоряжения я выслушивать не намерена, а уж унижаться и «пиликать на скрипочке», как вы это называете, — тем более. Наверное, теперь вы меня уволите. Всё равно скажу: по-моему, вы вообще не заслуживаете того, чтобы я играла для вас на своём инструменте.

Дарья спокойно отвернулась и начала мыть пол.

Максим стоял посреди кабинета как дурак, следя за движениями её швабры. Жизнь и прежде била его неожиданно, но лишить дара речи не удавалось никому. Ни уход близких, ни клиенты, утратившие всякую совесть, ни банки с налоговиками и их неподъёмными требованиями. Даже когда он неудачно рухнул с любимого сноуборда и вывихнул ногу, то нашёл, что сказать. А теперь его сбила с ног, пусть и не в прямом смысле, худенькая невысокая сотрудница на самой ничтожной должности. Полудевчонка, полуженщина, похожая на эльфа, заставила его заткнуться.

От её каприза, возможно, зависел бизнес — и вся его дальнейшая жизнь. Без прибыли ему не выбраться из долгов, не выполнить обязательств. Он попробовал заговорить, но вместо гневной отповеди получалось невнятное бормотание из местоимений и междометий.

— Вы… это… В общем, мы к этому разговору ещё вернёмся.

Наконец выдавив из себя законченную фразу, Максим покраснел и поспешно покинул кабинет.

За рулём его не отпускала одна мысль: какой позор. Он удрал от уборщицы. Из собственного кабинета! Не нашёл ответа на её наглость, растерялся и сбежал. Вцепившись в руль, Максим так мучился досадой, что пришлось остановиться. Он откинулся на удобную спинку сиденья, закрыл глаза и подождал, пока перестанут пылать щёки и уши.

Но чем дольше он сидел, тем труднее становилось приписывать этот жар возмущению. Ему было стыдно. За слова, за собственный тон, за высокомерие, с которым он обращался к Дарье. За корку равнодушия, наросшую за последние годы. Его давно никто не ставил на место, а тут словно влепили затрещину. От удара слетела маска жадного, холодного сноба, занятого лишь собой. И за этой маской вдруг проступило всё, чего он не хотел замечать: привычка решать за других, уверенность, что деньги позволяют требовать чего угодно, и готовность отмахнуться от чужого достоинства, когда оно мешает его планам.

Вспомнился отец, один в своём доме. Семейная фирма, которую Максим так охотно, так безучастно собирался продать, даже не попробовав спасти. Для отца в ней заключалась вся жизнь. Следом возникло мамино лицо — красивое, нежное, доброе. За последние два года он вспоминал о нём едва ли пару раз.

В тридцать пять лет Максим мог считать себя состоявшимся человеком. Бизнес шёл успешно, деньги были — пусть не такие, о каких мечталось к этому возрасту. Здоров, в компании его любят, женщины не обходят вниманием. Правда, Елизавета в последнее время разогнала всех претенденток. Зато он сам — жених красивой, умной женщины. Казалось бы, счастлив. Только счастьем это не слишком отзывалось: даже одежду он носил положенную, а любимую надеть не мог.

На следующий день секретарь с удивлением наблюдал, как Максим суетится и то и дело выглядывает в коридор. Наконец показалась невысокая женщина в тёмном рабочем костюме.

— Здравствуйте, Дарья. Можно вас на минуту? Хочу поговорить, — он жестом пригласил её в кабинет.

— Простите меня за то, что я наговорил вам вчера, — начал он, когда они оказались внутри. — Вы правы: я разучился нормально общаться. Мне хотелось бы, чтобы вы меня извинили, если сможете.

— Извинения принимаются, — кивнула она. — Только, уважаемый босс, мне кажется, эта любезность не совсем бескорыстна. Вам всё ещё что-то нужно от меня?

— Да как вы… — возмутился Максим и тут же сник. Похоже, она видела его насквозь. — Честно? Да. Есть дело… просьба. Но прощения я просил искренне. Дарья, мне необходимо, чтобы вы сыграли на концерте.

— Так вы серьёзно? — от удивления её брови скрылись почти под чёлкой. — Я решила, что вчера это была шутка. Или вы захотели надо мной поиздеваться.

— Мне сейчас совсем не смешно, — вздохнул он. — Хотя вся история и вправду похожа на шутку, только скверную и слишком затянувшуюся. Если вы не выйдете на сцену, я проиграю пари. Потеряю огромную сумму, и тогда не знаю, смогу ли дальше платить хорошую зарплату. Вам в том числе.

Максим изложил, как возник спор и чем ему грозил проигрыш. Не скрыл ни собственной самоуверенной болтовни, ни того, что Роман Олегович заставил его закрепить пари письменно. Объяснил, что на сцене должны были выступить две скрипачки, не знающие, ради чего их сравнивают. Они сидели рядом; его рука едва касалась её плеча, и от этого лёгкого прикосновения он почему-то радовался.

— Вы ничем не рискуете, — добавил он, закончив рассказ. — Если вы действительно серьёзно учились, выиграть будет несложно. Светлана — прекрасная девушка, но скрипачка, поверьте, довольно средняя. Это родители видят в ней чуть ли не блистательную исполнительницу. Что ж, родителям трудно судить беспристрастно. Они всегда находят в нас больше, чем есть. Мой отец, например, совершенно искренне уверен, что я хороший человек.

Эти слова остались висеть между ними. Дарья удивлённо молчала, а Максим сам не понимал, откуда взялась последняя фраза. Он услышал в своём голосе такую горечь, что стало больно, и был потрясён этим нечаянным признанием.

— А вы, стало быть, человек плохой? — тихо спросила Дарья и, не дав ему ответить, продолжила: — Пари ваше, конечно, глупое. Вы обо мне ничего не знаете. И сталкивать людей лбами на сцене, ради развлечения, даже не спросив их самих… Мне эта затея не по душе.

— Значит, мне конец. Я вложил в этот большой проект столько сил и денег, что лишиться всей прибыли за год будет тяжело. И отказаться от спора нельзя. Отец Светланы способен меня уничтожить: я после этого даже на мойку машин в городе не устроюсь, — уныло вздохнул Максим.

— Перестаньте давить на жалость, уважаемый работодатель, — улыбнулась она и легонько толкнула его плечом. — Я подумаю, как обеспечить вам победу в этом дурацком споре, чтобы не унизить ни девочку, ни несчастную замухрышку уборщицу. Достаньте мне номер Светы.

— Тогда уж точно проиграю! — Максим махнул рукой. — Этот деляга заставил меня подписаться под условиями. Мы оба письменно обещали, что ни вы, ни Света о пари знать не будете.

— Значит, будем делать вид, что не знаем. Мне нужно только согласовать с ней репертуар.

Через несколько дней лучший банкетный зал города принимал самых видных местных бизнесменов. Когда торжественная часть закончилась, появились музыканты, а с ними — певица в блестящем платье. Едва она начала, Максим поморщился. Меломаном он себя не считал, да и окружавшие его люди, кажется, с большей охотой продолжили бы беседу, чем слушали громкоголосую диву и её не слишком сыгранный оркестр.

Он давно ушёл бы, если бы не предстоящее выступление Светланы. Роман сидел всего через пару рядов и уже несколько раз выразительно посматривал в его сторону. Максим отвечал хмыканьем и улыбкой: помнит он, помнит, договорённость в силе, так что пусть уважаемый Роман Олегович готовит деньги.

К счастью, дама в платье, переливавшемся всеми оттенками синего, выбрала произведение эффектное, громкое, но короткое. Её проводили редкими хлопками. Максим снова посмотрел на сцену — и застыл. Сглотнув, вцепился пальцами в спинку стоящего впереди кресла.

Новую исполнительницу облегало чуть мерцающее чёрное платье, делавшее хрупкую фигуру ещё стройнее. Тёмные волосы были подняты в элегантную, слегка небрежную причёску. Казалось, она не стояла на сцене, а парила над ней. Через несколько мгновений женщина подняла скрипку и смычок — и Максим почувствовал, будто тоже куда-то летит. Куда, зачем — не имело значения. Только бы полёт не оборвался.

Пронзительные звуки словно обрели видимую, осязаемую форму. Лучами потянулись они в зал, подхватили за головы и плечи равнодушных слушателей, повернули к сцене. Люди выпрямлялись, подавались вперёд, стремясь услышать больше, понять, успеть уловить всё и сохранить хоть частицу той чистоты и света, которыми наполнялось огромное пространство. Музыка вела их за собой, заставляя тянуться к ней, будто каждому хотелось удержать в памяти хотя бы что-нибудь из того, что разливалось со сцены.

И тогда, когда прекраснее уже, казалось, не могло быть, сбоку вышла вторая скрипачка. Музыка стала разговором: две мечты отвечали одна другой, встречались две веры, две надежды. Любовь же у них была общей. Скрипки немного поспорили, стоит ли, и согласились радостно разделить её со всеми, кто слушал.

Зал будто понял этот сговор и вздохнул единым счастливым вздохом. Когда музыка смолкла, никто ещё долго не двигался: люди боялись спугнуть незнакомое чувство. Лишь потом разразилась овация, и чудесные скрипачки вышли на поклон. Это были Дарья и Света.

Максим не присоединился к общему восторгу. Новые, никогда прежде не испытанные ощущения потрясли и придавили его. Он сидел, думая об отце. Папа этого не слышал. А ведь можно было отвезти ему приглашение, уговорить выбраться, развеяться. Вот же гад он, Максим! Завтра обязательно поедет к отцу и напросится вместе к маме.

Эти простые мысли пронзили его так сильно, что он не сразу заметил, как его раскачивает из стороны в сторону. Роман ухватил его руку и тряс изо всех сил.

— Спасибо тебе! Такого я не ожидал. Максим, спор ты выиграл, и я совершенно не жалею. Твоя уборщица играет волшебно — тут и сравнивать нечего. Но как же красиво ты победил! Светлану ничуть не унизил, дал ей сыграть рядом с такой виртуозкой. И как сыграть! Я не знал, что моя дочь на это способна. Вот уж с кем поведёшься… А ведь ты человек, Максим. Я считал тебя бездушным дельцом, упрямцем. Теперь последние портки сниму — тебе отдам! Мастер. Хватку твою не отнимешь. Надо же было так всё устроить!

— Ничего я не устраивал, — наконец ответил Максим. — Я понятия не имел, что они выйдут вместе. Дарья всё придумала. А Света — молодчина. Это я слепой и упрямый осёл.

Потом подошла Дарья, ещё недавно заставившая замолчать весь зал.

— Ну как, победили? — спросила она с лёгкой лукавой улыбкой.

— В споре? — Максим взволнованно потёр лоб. — Да. Бизнес вы мне спасли. Только мне почему-то кажется, что и меня самого тоже.

В кафе за столиком говорил преимущественно он. Говорил горячо и откровенно, непривычно для себя забыв о выгоде, прибыли и деньгах. Дарья слушала, улыбалась, но вопросы о себе отводила. За сведениями о ней Максиму пришлось обратиться к собственным источникам.

Он узнал грустную историю. Талант Дарьи подтверждали консерваторское образование и победы в музыкальных конкурсах. После учёбы она пришла в филармонию, однако карьера не складывалась. Музыке нужно было отдаваться целиком, а дома был постоянный лазарет, не хватало денег, не отпускало отчаяние. О какой полной отдаче могла идти речь, если после репетиций и выступлений её ждали болезни близких, нужда и заботы, от которых нельзя было отстраниться?

Мать тяжело болела столько, сколько Дарья себя помнила. Умерла она на руках дочери, когда та была ещё студенткой. Через пару лет после смерти жены заболел отец, и Дарье пришлось разрываться между ним, репетициями и выступлениями. Родному человеку постоянно требовался уход. Опаздывая на работу, она краснела до мучения и просила прощения, отказывалась от гастролей и поездок. Для репетиций оставались ночи; спать она почти перестала.

Однажды, пробегая по коридору мимо приоткрытой двери, Дарья услышала, как Галина Андреевна, одна из ведущих скрипачек, обращается к руководителю оркестра:

— Либо убираете эту бледную немочь, либо уходить будем мы — я и ещё несколько человек. Сидеть рядом с ней я больше не намерена. От неё лекарства за версту несёт и ещё какая-то гадость.

— Или, может, вам кажется, что она скоро нас всех переиграет? — продолжала та ядовито.

— Разумеется, куда нам до гениальной Дашеньки! — съязвила женщина. — Вы же всегда стояли за неё горой. Только и слышно: Дашенька, будущая солистка! Посмотрим, что она вам насолирует со своей анемией. Играйте тогда вдвоём, в четыре руки, концерт для пяти скрипок и трёх альтов. Я предупредила.

Спустя какое-то время Дарье дали прочитать приказ об увольнении. Причиной значились какие-то нарушения трудовой дисциплины.

— Девочка, ну что я могу? — развёл руками руководитель оркестра, пожилой заслуженный музыкант. — Нашим курицам всем вместе до вашего мизинца далеко, когда дело касается игры. Я это понимаю. Но рисковать коллективом не могу. Склоки эти надоели до смерти. Да вы и сами знаете, кто у Галины в покровителях. С нашим начальством мне не справиться. Устал я, простите.

Дарья тоже была без сил: всего несколько недель назад похоронила отца. На борьбу, споры, защиту своих прав её уже не хватало. Забрав скрипку, которую подарил консерваторский учитель, она стала искать работу. Здесь немного повезло: старинный приятель отца помог устроиться к знакомому владельцу фирмы. Тот слыл снобом, зато платил людям. Так Дарья и оказалась в компании Максима — с тряпкой и ведром вместо сцены, репетиций и гастролей. Остальное Максим знал уже не по чужим рассказам.

Встречались они теперь регулярно. На одной из этих встреч он неожиданно заговорил:

— Дарья, вам пора перестать работать у меня. Это мне полагается пылинки с вас сдувать, а вы вокруг меня с тряпками ходите.

— Вы меня увольняете, Максим Павлович? — улыбнулась она.

— Да, увольняю… Нет, я не об этом. Я не хочу, чтобы вы… чтобы ты была уборщицей. Неправильно это — ты выносишь мусор, ходишь в этой дурацкой робе, а мне так нравишься. Папа всё допытывается: «Что с тобой, другой стал совсем. Влюбился? Привёз бы её познакомиться». А я ему отвечаю: «Тебе ли сейчас с красивыми девушками знакомиться? Заказы опять попёрли, я уже новые договоры заключать устал».

Покраснев, он поднял глаза на Дарью и замер. Снова звучала та музыка, которую он услышал на концерте. Скрипки в её руках не было — только лучистый взгляд и едва заметная улыбка. Но Максим слышал эти доступные лишь ему звуки, ощущал их почти осязаемо и понимал каждый. Любовь звучала так, что не услышать её было невозможно.