Мать жениха решила проверить будущих сватов под видом бродяжки, однако ошиблась калиткой

Опять Ткач перед директорским столом. Любовь смотрела на его наглое лицо и думала, что от этой золотой молодёжи у неё уже не осталось сил. Кажется, не проходило дня, чтобы снова не пришлось разбираться с этим мальчишкой.

— Максим, ты совсем голову потерял? — глаза её сверкнули. — Отец у тебя заместитель мэра, и потому можно унижать одноклассницу? В моей школе такого не будет. Ты хоть понимаешь, насколько недостойно себя ведёшь? Семейным положением хвастаешься, а о том, как позоришь родителей, подумать некогда. Или надеешься, что отвечать ни за что не придётся?

— Любовь Аркадьевна, а я-то при чём? — Он ухмыльнулся и стряхнул с вышитого на кармане пиджака школьного герба пыль, которой там не было. — Бондарь первая полезла.

— В чём это выразилось? — Директриса стиснула кулаки. — Она прошла мимо и не ответила на ваши издёвки. Вы уже половину класса запугали! Ты отцовской должностью прикрываешься, Роман кричит, что ему ничего не сделают, раз мать в прокуратуре. Дома-то знают, как вы пользуетесь родительскими заслугами?

— Ничем мы не пользуемся, — фыркнул Максим.

— После прошлой выходки я сказала тебе совершенно ясно: повторится — глазом не моргну, устрою вам весёлую жизнь. Так вы ещё и телефон достали, снимать додумались!

— Не снимали мы ничего, — ответил он уже без прежней наглости.

— Максим, есть свидетель. И запись с камер у меня тоже есть.

— Черненко, да? Я знал, что он стукач.

— Прекрати так выражаться! Если бы физрук не отправился за инвентарём, чем бы всё кончилось? У девочки форма порвана, сумка порвана, лицо в ссадинах. И вся её вина в том, что родители не заплатили за поступление и не воспользовались связями: она получила государственную стипендию. Довольно, юноша. Сейчас позвоню твоей матери. Ни запугивать, ни уговаривать меня бесполезно.

— Вы не можете! Не имеете права! — вспыхнул Ткач и выхватил телефон из кармана.

Голос у него дрогнул. Значит, кое-чего он всё-таки боялся.

— Не имею? Ты, кажется, забыл, где находишься. В государственной школе порой и руки и ноги связаны, когда такое осмелевшее чудо принимается устанавливать свои порядки. Здесь школа частная. За закон и порядок здесь отвечаю я, и угрозами у меня ничего не добьёшься. Усвой хотя бы это: деньги решают не всё.

Максим промолчал.

— Предупреждение ты получил: один серьёзный проступок — и вылетишь со свистом. Вместе с приятелями. Теперь подумай, как им в глаза посмотришь.

Она взяла лежавший на столе телефон. Набирая номер его матери, Любовь не отводила взгляда от ученика.

— Любовь Аркадьевна, не надо, пожалуйста! — Максим побледнел. — Маме только не звоните. Я исправлюсь, честное слово, простите меня! Хотите, сейчас же пойду к Бондарь, попрошу прощения?

— Поздно, Ткач, — вздохнула она. — До этого самому надо додумываться. А лучше думать ещё до того, как совершишь подлость, чтобы потом не пришлось извиняться. Ступай в класс за вещами. На комиссии встретимся.

Когда он уходил, Любовь заметила слёзы. Нет, на этот раз они её не обманут. Наплачутся крокодиловыми слезами, а после всё начинается заново. Хватило с неё такого в прежней школе. Тут нужны решительные меры, заодно другим будет урок. Она была бессильна: таким место в коррекционном классе, а не в элитной гимназии.

Закончив разговор с матерью Максима, директриса вызвала остальных участников и каждому высказала практически то же самое. Испуг в их глазах она видела, раскаяния — нет. По её мнению, мальчишек пугала домашняя расплата: родители отругают, оставят без карманных денег, не купят приставку или новый телефон. А совесть, если вообще у них была, словно лишилась и слуха, и зрения, и голоса.

Открывая гимназию, Любовь надеялась хоть немного изменить мир. Пусть лишь в пределах этой маленькой замкнутой экосистемы, но сделать его лучше. До появления Ткача в девятом классе многое получалось. Он же быстро подчинил себе податливых одноклассников и принялся собирать настоящую банду.

О его поведении в прежней школе Любовь знала. Однако мать Максима, её давняя приятельница, попросила принять сына, и она согласилась: искренне верила, что здесь мальчика удастся перевоспитать. Поначалу надежда казалась оправданной — учился он хорошо, с олимпиад возвращался с призовыми местами. Только поведение портилось всё заметнее. Родителей не раз приглашали на беседы, они обещали повлиять на сына, но обещания ничего не меняли.

Уверенный в безнаказанности, Ткач наглел. Жалобы посыпались и от учителей, и от ребят, а история с Дашей Бондарь стала вишенкой на торте. Компании Максима новенькая не понравилась сразу. Словесные стычки закончились дракой.

Нет.

С этим Любовь мириться не собиралась, кем бы ни были родители виновников. У неё самой хватало влияния: заслуженный педагог, вдова полковника спецслужбы, она была известна далеко за пределами образовательных кругов. Нескольких дружеских разговоров с нужными людьми хватило бы, чтобы приструнить хоть заместителя мэра, хоть прокурора или судью. И уж наглому избалованному мальчишке она не уступит — тем более в собственной гимназии. На кону стояла репутация школы и её честь: учителя, директора, матери, женщины.

Максима и двух его товарищей исключили. Любовь Аркадьевна Мельник не испугалась скандала, справилась с последствиями и заставила считаться с собой как учеников, так и их родителей. Уважения к ней стало ещё больше. Она вернулась к работе так, словно ничего не произошло, только следить за школьным порядком теперь стала строже.

После смерти Виктора школа почти целиком заняла её жизнь. С мужем Любовь была счастлива, чувствовала и уверенность, и защиту; без него пришлось самой заботиться о фронте и тыле. Постепенно научилась и этому. Поддерживал её и взрослый сын Дениска.

Привычный уклад пошатнулся, когда у него появилась Ирина.

— Мам, мы с Ириной будем жить здесь, — объявил Денис, однажды вернувшись с работы позднее обычного. — Я сегодня у неё вещи собирал, поэтому задержался. Завтра перевезём.

— Подожди, как это? — Любовь опешила. — Вам не кажется, что вы спешите? И почему я узнаю обо всём, когда ты уже решил? Квартира моя, я вправе согласиться или отказать. Денис, да я эту девушку совсем не знаю!

— Так познакомитесь, — он обнял мать. — Наверное, нехорошо вышло, что я заранее с тобой не поговорил. Но мы любим друг друга, сколько можно по углам встречаться? Она ведь комнату снимает. Увидела бы ты, как там приходится жить… Я больше смотреть на это не могу. Если скажешь, я сниму квартиру, мы съедем. Только, по-моему, разумнее эти деньги откладывать на своё жильё. Мы тебе не помешаем, обещаю. Ира — золото: готовит замечательно, поговорить с ней интересно, спокойная. И не заметишь её. Жить будем в моей комнате, а если тебе неприятно, она на твою территорию не зайдёт.

— Какая ещё территория? — вспыхнула Любовь. — Не говори глупостей, жильё у нас общее. Я понимаю, что ты взрослый, что у тебя должна быть личная жизнь. Но мне после работы нужен отдых, Дениска. Голова и без того круглые сутки болит, а теперь рядом всё время будет чужой человек.

— Она не чужая, мам, — улыбнулся сын. — Вот увидишь, она тебе понравится.

Однако неприязнь возникла сразу, едва девушка вошла в квартиру. Тихая, скромная, с простым деревенским лицом в веснушках — что в ней так оттолкнуло Любовь, та не могла объяснить даже себе. При этом хозяйка старалась оставаться приветливой и открытой, соблюдала всё, чего требовало гостеприимство.

Вечером, когда сели ужинать, она с дежурной улыбкой спросила:

— Ирина, откуда ты приехала?

— Я? — В ответе явственно прозвучало оканье, а следом девушка громко рассмеялась. — Из Каменки. Дениска разве не рассказывал?

— Что за Каменка? — Любовь чуть не поперхнулась и искоса посмотрела на сына.

— Недалеко от областного центра. Деревня, между прочим, большая!

Ирина хлопнула по столу маленькой ладонью. Любовь передёрнулась: узловатые пальцы выдавали привычку к физической работе.

— А в город ты как попала? — спросила она, часто моргая.

Денис, её Денис, кандидат наук, молодой учёный-химик с таким будущим, интеллигент до мозга костей — и эта деревенская девчонка, простая, как три копейки. Любовь никак не могла соединить их в мыслях. Миленькая, пожалуй, но ведь и красавицей не назовёшь.

— Учиться приехала, — Ирина улыбнулась искренне. — В этом году закончила юридический факультет.

— Юридический? — У Любови округлились глаза.

— Да, пойду в следователи. Мне давно говорили, что способности есть. Нравится разгадывать загадки, выстраивать логические цепочки. Да и преступников, по-моему, слишком часто не привлекают к ответу, потому что следствие плохо работает. А бывает наоборот: невиновного отправляют в тюрьму. Я всегда хотела, чтобы по справедливости было.

— Вот оно как…

— Мам, это Ира с виду беззащитная, — вмешался Денис. — Она уже отбор прошла, там конкурс был жёсткий. На следующей неделе начнёт стажировку.

— Надо же, — Любовь отвела взгляд к соуснику и принялась разглядывать его содержимое. — Получается, ты уже офицер?

— Лейтенант Ковальчук, к вашим услугам! — с гордостью улыбнулась Ирина. — Сначала придётся года два в районном отделе расследовать нетяжкие преступления. Но я буду стараться попасть в следователи по особо важным делам.

— Поздравляю. А встретились вы где? И почему Денис раньше не приводил тебя к нам?

— Я сама стеснялась, — девушка сморщила курносый нос. — Учителей с детства боюсь. Узнала от Дениски, что вы директор школы, — так у меня поджилки затряслись. Да ещё диплом, времени ни на что не оставалось. А когда он про совместную жизнь сказал, я чуть не упала в обморок. Счастлива, конечно, только боялась, вдруг вы меня не примете. Теперь вижу, напрасно себя мучила.

Напрасно, как же. Любовь слушала и недоумевала: с такими способностями разбираться в людях — и в следствие? Там человека насквозь видеть надо. Ирина же не замечала явной неприязни или притворялась, что не замечает. Болтливая, шумная, самоуверенная до невозможности, а жизни явно не знает. Угораздило Дениску связаться с этой девицей из Каменки. То ли на редкость простодушна, то ли умело играет — ещё неизвестно, что хуже.

Ладно, пусть пока живут. Если у сына есть голова на плечах, скоро и сам её выставит. Ему нужна утончённая, воспитанная женщина, ровня по культуре и уму. А тут деревенская хабалка, да ещё полицейская. Служба без всякого расписания, вокруг пьяницы и преступники; нервов на такую работу не напасёшься, семейной жизни она не помогает.

Уж Любовь это знала. Покойный Витенька столько пережил, хотя служил, считай, в элите и был далёк от всей этой грязи. Даже у него нервы порой сдавали. В пятьдесят шесть лет — инсульт. Любовь винила службу и его постоянное чувство ответственности: пока добивался справедливости, семью почти не видел. Дениска всё знал, а теперь наступал на те же грабли, что когда-то она. Почётное дело, спору нет, но тяжёлое, неблагодарное, особенно для женщины. Может, правда, эта покрепче будет — всё-таки деревенская. Господи, за что ей всё это.

Ирина старалась заслужить расположение будущей свекрови. Завтраки и ужины готовила постоянно, убиралась, бралась за другие домашние дела. Не шумела, без надобности на глаза не попадалась. Всё равно встреча в коридоре или её смех за столом заставляли Любовь закипать. Раздражало и само это усердное желание понравиться.

За ужином девушка без стеснения рассказывала о стажировке в районном отделе полиции: то у вредной пенсионерки кто-то измазал дверную ручку собачьими нечистотами, то пожилому мужчине не дают жить шумные соседи.

— Почему о таком надо непременно за едой? — возмутилась Любовь, когда они с сыном остались вдвоём. — Тебе сейчас всё в ней нравится, ты влюблён, недостатков не видишь. А мне неприятно это слушать. Объясни ей.

— А ты сама не можешь? — усмехнулся Денис. — Ты ведь всегда прямо говорила, ничего не боялась. Что изменилось? Ира рассказывает, потому что считает нас родными. Она неглупая и с тобой ссориться не собирается. Поговорите по-женски. Я, конечно, могу передать, только тогда она решит, что ты сварливая тётка, способная лишь шептаться за спиной. Ты же другая, мам. Попробуй увидеть в ней человека, а не чужачку в квартире. У неё душа чистая, на многое она интересно смотрит. Иногда мне кажется, что я в ней отца узнаю.

— Виктора сюда не приплетай, Денис. Да, твоя Ирина мне не нравится. Но ты не можешь требовать, чтобы я вдруг прониклась к ней симпатией. Два месяца всего живём вместе, а я пока вижу грубую девчонку без воспитания и без малейшего такта. Страшно подумать, в какой семье такое чудо выросло.

— С семьёй у неё всё в порядке, — Денис прищурился. — Родители простые, с такими людьми ты не привыкла общаться. Но они добрые, честные, порядочные.

— Значит, ты уже успел с ними познакомиться?

— Пока нет. Летом обязательно съездим с Ириной в Каменку, ещё познакомимся. А сейчас мне хватает того, что она о них говорит.

— Вот её словам я не слишком доверяю, — вздохнула Любовь.

— Мам, опять? Тебя ведь только и задевает, что Ира из простой семьи.

— Да, если честно! — выпалила она. — Что ты в ней нашёл? Столько вокруг красивых, замечательных девушек с хорошими родителями. Вот Валерия Гончар с твоей работы. Давно за тобой бегает — и талантливая, и красивая, отец с матерью учёные. Какие дети у вас могли бы быть! Денис, прости, я же хочу, чтобы ты был счастлив. Не ровня тебе эта деревенская девушка. Получила каким-то образом хорошее образование — и что? Наглая, самоуверенная, бестактная. Я таких немало видела: сначала одни амбиции, только бы в город вырваться. А мечта одна — из нищеты выбраться, от родителей-алкашей сбежать и за чужой счёт устроиться. Ты уверен, что ей нужен именно ты? Не твои деньги? Она прекрасно понимает, какая у тебя семья, какое будущее. Вот и старается обеспечить себе безбедную жизнь.

— Ты это всерьёз? — Денис покачал головой. — Откуда в тебе такая мизантропия? На тебя не похоже. Ты лучше многих знаешь, что и в хороших семьях вырастают дети, по которым с малолетства тюрьма плачет. Ткач твой — чем не пример? А девочка, из-за которой был скандал, Даша, кажется, из неблагополучной семьи. И какая умница! Сама добилась места в твоей гимназии, умом и упорством. Разве не сам человек важнее того, в какой семье родился?

— Бондарь — исключение, — Любовь отвернулась. — Даша во всём хороша, таких одна на миллион. Нелепо ставить рядом с ней твою Ирину.

— По-моему, как раз уместно. Тоже из низов, тоже умная, знает, чего хочет. И почему ты вообще записала Ириных родителей в алкоголики и маргиналы? Её отец Степан и мама Оксана — прекрасные люди. У них ферма своя, немаленькая. Они сами не бедствуют и другим помогают.

— Как именно?

— Насколько я понял, Оксана открыла в Каменке центр реабилитации для обездоленных. Людям восстанавливают документы, дают крышу над головой, работу. Много кто приезжает, остаётся помогать на ферме, заново учится жить. Ира показывала мне фотографии.

— Неужели? — удивилась Любовь. — Что-то не верится. В нашем городе такие центры нередко оказываются рассадниками преступности. Рабство, иначе не назовёшь: заставляют делать грязную работу, а платят гроши, лишь бы с голоду не умерли. Может, твоя Ира для того и пошла в полицию, чтобы родителей крышевать. Вдруг и они из нынешних рабовладельцев? Твой отец, между прочим, занимался когда-то подобным делом.

— Хватит выдумывать глупости, — обиделся Денис. — Давай я попрошу Иру пригласить их сюда. Увидимся, познакомимся. Правда, работы у них много, едва ли смогут сразу выбраться.

— Ладно, сынок. Кажется, я и правда перегибаю палку. Живите, постараюсь быть к твоей Ирине помягче. Но если выяснится, что я была права, ко мне потом с жалобами не прибегай.

Червячок сомнения всё глубже точил душу Любови. Рассказ Дениса о занятиях Ковальчуков не давал ей покоя, а Ирина ещё и с восторгом говорила о том, скольким людям помогли её родители. Теперь каждая свободная минута уходила на поиски: Люба переходила от сайта к сайту, читала отзывы о социальных центрах, просматривала открытые дела против тех, чья благотворительность оказалась прикрытием. Она понимала, что сама себя накручивает, и всё-таки вновь открывала поисковик, словно надеялась наткнуться на подтверждение своей тревоги.

О Каменке поисковик не сообщал ничего нужного. Ни центра, ни семьи Ковальчуков, содержавшей ферму и помогавшей обездоленным, словно не существовало в сети. Это смущало её ещё сильнее. Люди ведь как-то находят туда дорогу. Допустим, работает сарафанное радио, а хозяева не любят огласки. Но отчёты социальных служб, сведения о спонсорах, хоть какие-нибудь следы — что-то же должно было остаться. Неужели всё оплачивают сами? И обходятся без интернета, когда вокруг все стараются рассказать о своей работе именно там?

— Съезди к ним и посмотри, — предложила Марина, выслушав её сомнения.

— В деревню? — Любовь усмехнулась. — Мне, по-твоему, следует без приглашения явиться к чужим людям и объявить ревизию?

— А с чего тебе вообще взялось их проверять? — поморщилась подруга. — Любка, это уже на ревность похоже. Сын полюбил девушку не вашего круга — вот и вся беда. Сейчас разве на это смотрят? Они любят друг друга, чего ещё надо? Ты ведь жаловалась, что Дениска никак не остепенится. Теперь у него отношения, и опять тебе плохо. Реши уж, чего хочешь.

— Марина, мне неспокойно, понимаешь? Глупо себя веду, сама вижу. Никогда не думала, что стану такой карикатурной злой свекровью. До свадьбы ещё далеко, а я уже Иру недолюбливаю. Не скажу, что ненавижу, но и радоваться ей не получается. Тут ещё родители её… Вдруг они в своей Каменке действительно что-то нечистое затеяли? А откроется всё, когда Денис женится. Представляешь удар по моей репутации? И по памяти Вити?

— Мельник, ты давно начала жить с оглядкой на чужие разговоры? — Марина приподняла бровь. — Даже если твои страхи подтвердятся, тебе-то за что отвечать? Ты к этому отношения не имеешь.

— Получится, что я позволила сыну связаться с дочерью преступников! Журналисты такое напишут, что к моей школе люди и близко не подойдут, за версту обходить станут.

— Любовь, ты и впрямь чокнулась. Сначала выдумала, потом сама поверила, теперь уже последствия расписала. Девушка собирается работать следователем. Будь у её родителей тёмные дела, она бы другую профессию выбрала, поверь.

— Возможно, — фыркнула Люба. — Только у меня из головы не идёт то Витино дело. Помнишь, они раскрыли преступления в таком центре? Ему как раз дали подполковника, а он после этого ночами не спал. Просыпался, потому что ему мерещились люди, которых там морили голодом и калечили, чтобы не дать сбежать. И ведь всё это творилось в самом городе: несколько лет никто даже не подозревал ту организацию. А тут глухая деревня. Страшно подумать, что там может происходить.

— Так перестань это воображать. И оставь в покое этих людей, сына, его девушку. Тебе нужен отпуск. После истории с Ткачами ты никак не отойдёшь: скандал уладили, а осадок остался. Уже четыре месяца прошло, и всё это время ты сама не своя. Ирине не повезло именно тогда тебе дорогу перейти. Люба, я серьёзно: купи путёвку, махни к океану, куда-нибудь на юг. На несколько недель забудь про школу и материнские заботы. Может, встретишь интересного мужчину, подцепишь красавца в белом костюме и соломенной шляпе.

— Ты хоть слышишь, что предлагаешь? — вспыхнула Любовь.

— А что такого? — Марина искренне удивилась. — Вити четыре года нет. Ты красивая, самостоятельная женщина и ещё можешь быть счастлива. Зачем остаток жизни посвящать верности покойному? Ему от этого уже ничего не прибавится. Думаю, он порадовался бы, если бы у тебя появилось что-нибудь, кроме работы. Любовь душу оживляет. И Дениске легче стало бы, перестала бы ты цепляться к Ире. Замуж я тебя не отправляю. Курортный роман, лёгкое увлечение — вспомнишь хоть, что ты женщина.

— Марина, от подруги я такой ерунды не ожидала. Я любила мужа и сейчас люблю. Его смерть не повод для меня пускаться во все тяжкие.

— Неужели? — прищурилась Марина. — А тот учёный из далёкого города? Как же его… Паша?

— Замолчи. — В глазах Любы вспыхнул странный огонь. — Я просила больше никогда об этом не говорить. Миллион раз пожалела, что тогда тебе призналась. Всё ждала, что ты ненароком Вите расскажешь. Я столько лет себя за измену корила, места себе не находила, от стыда перед мужем мучилась. У нас тогда тяжёлый разлад был, мы сильно поссорились. Витя человек жёсткий, а мне внимания не хватало. Вот и решилась… Но теперь его нет, бояться уже нечего.

— Почему ты отрицаешь очевидное, Люба? — Марина прищурилась. — Себя-то не обманывай. Ты всё стараешься выглядеть образцовой, благочестивой дамой, которая всегда поступает правильно. Но тогда, когда плакала у меня, ты ведь не притворялась.

— Что ты имеешь в виду? — Любовь справилась с собой.

— Твою любовь. Ты так рыдала, что соседка по батарее стучала. Полгода вы встречались, верно? Наверное, и от мужа ушла бы, не исчезни твой Пашенька. Даже попрощаться не удосужился. И про беременность твою ничего не знал.

— Слава богу, не знал, — побледнев, проговорила Люба и сжала кулаки. — Иначе всё было бы испорчено. Связаться с Павлом было страшной ошибкой. Когда он сбежал к себе, я вздохнула с облегчением. Пострадала, конечно, но потом всё обернулось к лучшему. Благодарю бога, что Витя так ни о чём и не узнал. Дениску своим сыном считал, ни разу не усомнился, хотя мальчик — вылитый Паша. Муж о нас заботился всегда. И всё же моя неверность многое переменила, будто он чувствовал её, даже не догадываясь.

— Что именно переменилось?

— Прежде Витя на службе за людей стоял, человечность в нём сохранялась. А после нашей ссоры, после того, как я начала ему изменять, словно зачерствел. Ревновал больше, хотя я никаких новых поводов не давала — ни тогда, ни позднее. Чувствовал он всё, чувствовал. Поэтому не надо больше о Паше. Любила его, да. Но забыла. Будущего у нас не было, а Витя сумел его построить. Он и есть моя единственная любовь. Это я поступила дурно, изменила, всерьёз собиралась разводиться. А он святой. Не смей порочить его память.

— Я и не собиралась. Хотела напомнить, что твоя любовь к мужу не всегда была такой безусловной и единственной. Тайну я сохраню, можешь не тревожиться. Да кому она теперь нужна? Дениске? Пусть лучше считает отцом бравого полковника, чем учёного, который даже не знает, что у него есть сын.

— Хватит об этом, — поморщилась Любовь. — Лучше скажи, как мне быть.

— Уже сказала: отправляйся в Каменку и проверь всё сама.

— Замечательно. Если Ковальчуки творят там что-то страшное, они меня даже за порог не пустят.

— Тогда попроси кого-нибудь из своих влиятельных знакомых. Или частного детектива найди.

— Чтобы об этом узнали посторонние? Ни за что. Уши везде, до прессы дойдёт — поползут слухи.

— Опять репутация! Любовь, ты же разумный человек, я тебя не узнаю. Не знаю уж, что предложить… Прикинься бродяжкой. Раз Ковальчуки принимают обездоленных, постучись к ним в таком виде. Изнутри всё увидишь: либо подтвердишь свои подозрения, либо сама убедишься, что ошибалась.

— А если меня запрут? Ты соображаешь, на что толкаешь?

— Я буду знать, где ты. Два дня не выйдешь на связь — всех на уши подниму. Всем миром приедем тебя выручать.

— Считаешь, получится? — Люба прищурилась. Теперь затея уже казалась ей разумной и вполне осуществимой.

— Почему нет? Только одежду надо подобрать и внешность изменить. С дорогой укладкой и таким маникюром ты на бродяжку не похожа. Любой, кто разбирается, увидит постоянную посетительницу салонов красоты. И легенду подготовим.

— Легенду… — усмехнулась Люба.

— Я тебе помочь пытаюсь. Они же спросят, почему ты оказалась на улице, давно ли скитаешься, что к этому привело. Можно было бы сказать, что память потеряла… Нет, придумала лучше. Муж умер, с сыном не ладишь. Он женился, невестка стала тебя спаивать и выживать из квартиры. Сначала из-за пьянства выгнали с работы, потом выставили из дома и паспорт сожгли.

— Мариша, ужас какой. Ты, случайно, криминальную хронику не слишком часто смотришь?

— Люди и не такое делают. Это ещё лёгкий вариант. Значит, поехала ты к бабке в другой город. А бабка умерла, в квартире незнакомые люди. Ни денег у тебя, ни документов, и голова уже плохо соображает. Ходишь по округе: где копеечку дадут, где накормят, где в подъезд пустят. Добрые люди про этот центр рассказали… Нет, начнут выяснять, какие именно люди. Лучше случайно постучись. Для правдоподобия можешь ещё в пару домов заглянуть, попросить еды или ночлега. Дальше по обстоятельствам.

— А если за два дня я ничего не узнаю? Вдруг они сначала проверяют новеньких? И как мне представляться? Своё имя назвать нельзя: Оксана Ковальчук, может, действительно отправляет запрос в полицию, чтобы паспорт восстановить.

— У моей тётки есть соседка, одна из этих шаромыг. Пьёт без конца, собирает собутыльников. Тётке жаловалась, что паспорта нет, да и вообще ничего и никого. Тебя моложе на пару лет, примерно ровесница. Назовись её именем: Зоя Дубровская. Улица Полевая, дом шесть, квартиру не помню. Впрочем, сразу такие подробности вряд ли понадобятся. Если спросят — забыла. Запомни: Зоя Дубровская, улица Полевая.

— Запомнила, — поморщилась Любовь. — До чего же сложно.

— А ты чего ждала? Проще вообще никуда не ехать.

— Нет, этого я не могу.

— Значит, легенда есть. Осталось съездить в секонд-хенд за одеждой. Не в брендовом же пиджаке тебе туда являться.

У придорожного супермаркета Люба остановилась с ощущением, что ведёт себя полной дурой. За парковкой виднелась Каменка: сотни домиков утопали за заливными лугами, а дальше теснились почти у самого леса. Она выключила двигатель и тяжело вздохнула.

Увидел бы кто-нибудь Любовь Аркадьевну сейчас — сразу бы в дурдом позвонил. Ещё и Денису пришлось соврать, будто она отправилась в столицу на семинар. Посреди лета! Денис, может, и поверил, но Ира — точно нет: так странно на неё посмотрела, словно почуяла неладное. Впрочем, теперь это неважно. Пока Люба сама не проверит, что опасности нет, покоя ей не будет. Вцепилась в эту дурацкую мысль, и никак от неё не отделаться.

А если Ковальчуки окажутся обычными, порядочными людьми? На свадьбе сына узнают её, вспомнят лохмотья, расскажут Денису. Нелепо получится. Ну и ладно, вместе посмеются. Она объяснит, что жизнь с Витей приучила доверять, но проверять, — и ведь не солжёт. Если же подозрения верны, придётся вывести их на чистую воду. Только бы самой в западню не угодить. Тут вся надежда на Марину.

Пора было переодеваться. Машину и телефон Люба решила оставить здесь: незачем давать Ковальчукам повод что-нибудь заподозрить. Собравшись с мыслями, она вышла и отправилась в супермаркет. Купила самую дешёвую тушёнку — одну банку, половину буханки серого хлеба и бутылку воды.

Покупки легли в грязную котомку. На заднем сиденье машины Любовь сняла свой костюм, аккуратно убрала его в пакет и достала одежду, которую они с Мариной заранее приготовили после похода в секонд-хенд. Простое ситцевое платье теперь было порвано в нескольких местах. Сверху она натянула растянутый кардиган: когда-то он, наверное, был чёрным, а может, бордовым. Затем переобулась в стоптанные туфли без каблуков. Наряд был готов, но оставались лицо и волосы.

Для лица нашёлся крем, вызывавший у Любы аллергию. Она нанесла его, и кожа сразу покрылась выпуклыми красными пятнами с шелушением. Тёмные тени помогли нарисовать синяки под глазами. Золотые серьги пришлось снять, а волосы смазать тем же кремом. До Ковальчуков, по её подсчётам, было около 2 км пешком. На грунтовке к жирным волосам должна была пристать пыль — тогда причёска окончательно превратилась бы в бесформенное, неприятное нечто.

Преображение её удовлетворило. Выбираясь из машины, Люба огляделась: ещё решат, что какая-то бродяжка залезла в чужой автомобиль. Но рядом никого не оказалось. Телефон и все документы остались внутри; заперев дверцу, она сразу направилась к Каменке.

У подсыхающей лужи Любовь остановилась, опустила в неё руки, потом обтёрла их об одежду. Грязи набралось достаточно, можно было идти дальше. Она мрачно улыбалась: сама бы такую посетительницу на порог не пустила. Хоть бы всё это оказалось не напрасным.

Дорога тянулась, а Люба проклинала и любопытство, и подозрительность, и собственное упрямство. За все 53 года она ни разу не отступилась от цели. Добивалась своего любой ценой — наверное, потому и взобралась на вершину социальной пирамиды. Ещё много лет назад ей захотелось заслужить восхищение. Искреннее, за собственные достижения, без раболепства и чужих заслуг.

К этой цели вела долгая работа: уроки математики, должность завуча, директорство в обычной школе, затем своя гимназия. За двенадцать лет её существования Любовь Аркадьевна стала заметной фигурой в городе, а обучение довела до совершенства. Требования оставались одинаковыми для всех. Как и в истории с Максимом, она не считалась с влиянием родителей, если ученик им не соответствовал. Ни деньги, ни связи, ни уговоры не заставляли её уступить.

Когда-то с Мельник опасались спорить из-за мужа. После его смерти быстро выяснилось, что и сама она не лыком шита: характера, знакомств и безупречной репутации хватало, чтобы поставить на место зарвавшихся богачей и прочую влиятельную публику. Тем нелепее было сейчас брести по пыльной дороге и чувствовать себя дурой. В себе она прежде не сомневалась.

Впрочем, один раз всё-таки потеряла над собой власть. Марина недавно напомнила о молодом учёном Павле Лисовском — человеке, из-за которого Люба лишилась головы с первого же встреченного взгляда. Она тогда уже была женой Виктора Мельника, мужественного, волевого капитана.

Это была любовь. Сколько бы потом Люба ни твердила себе, что любит одного мужа, как бы ни старалась отогнать воспоминания, Паша не забывался. За измену и мысли о разводе она себя ненавидела. А каждый день перед глазами было лицо сына, так похожее на лицо того мужчины.

Она ждала Павла в гостиничном номере. Он не пришёл и не попрощался — исчез с той же внезапностью, с какой появился, будто Люба ничего для него не значила. О беременности она тогда ещё не знала и впоследствии считала это удачей. Лишь после его исчезновения до неё в полной мере дошло, что она сделала с мужем, как предала его.

Виктор обрадовался будущему ребёнку. Носил жену на руках, терпел любой каприз, и Люба убедила себя, что любит именно его, хотя пережитое с Павлом говорило об обратном. Потом родился Дениска. Жизнь вошла в привычную колею, работа захватила с головой.

Павел больше не давал о себе знать, а искать его Люба никогда не хотела. Всё же порой душу грызли тоска и обида, на сознание ложились тени сожаления о большой любви, которой так и не суждено было сбыться.

— Кажется, дошла, — проговорила Любовь, щурясь от солнца. Перед ней стоял высокий забор; справа от калитки зеленел почтовый ящик. Адрес она взяла из паспорта Ирины: улица Садовая.

Просить у незнакомых людей еды или ночлега было мучительно стыдно. Марина советовала сперва обойти пару соседних домов, но Любовь так и не решилась. К тому же кто-нибудь мог впустить её — и тогда весь замысел пошёл бы насмарку. Нет, лучше не рисковать.

На короткий звонок во дворе ответили лаем.

— Сейчас открою! — громко отозвался мужчина с крыльца. — Жужа, тише, не надрывай горло!

Под ногами хозяина скрипнули доски. Он покашлял и уже у калитки спросил:

— Кого там принесло?

— Извините… У меня беда, — заговорила Любовь, стараясь, чтобы голос звучал жалостливо. — Сказали, здесь помогают таким, как я.

Калитка открылась, и перед ней вырос высокий седой человек в грязных джинсах и вылинявшей рубахе.

— Добрый день, — он шмыгнул носом. — Только вам в соседний дом. Ковальчуки там живут, в новом, при ферме, дом с номером шесть. Я и сам к ним направлялся, можем вместе дойти. Воды принести? Вид у вас неважный. Издалека добирались?

— Я… — начала Любовь и оборвала себя, всматриваясь в его лицо.

Господи. Хозяин тоже застыл, разглядывая гостью.

— Мы прежде не встречались? — спросил он, хмурясь. — Кажется, я вас знаю.

— Паша! — Она побледнела и ухватилась за столб. — Ты?

— Люба… Господи, да это же Люба! — пробормотал он ошеломлённо. — Что с тобой стряслось? Откуда ты здесь? Пойдём скорее ко мне.

— Не надо! — Любовь отшатнулась. — Нет, не надо.

— Как же не надо? Тебе помощь нужна. Небось и не ела давно. Накормлю, попить дам. У меня баня топится, помоешься. А уж потом сходим к Ковальчукам: замечательные люди, никому не отказывают. Хорошо, что ты добралась сюда. Люба, что же тебя до такого довело? Я ведь тебя помню совсем другой…

— Выгнали меня… Сын, муж… Денег не осталось.

Она едва выговаривала слова, всё ещё не оправившись от потрясения. Заученная ложь вырывалась сама собой.

— Какой кошмар! — Павел взял её под локоть и повёл во двор. — Знал я, что с твоим муженьком добра не жди. Гад он. Ладно, сперва приведём тебя в человеческий вид, разговоры потом.

За ними захлопнулась калитка.

Любовь боялась даже вздохнуть. Перед ней был Паша — живой, настоящий. А она собиралась к Ковальчукам и теперь стояла у него во дворе. Неужели он и вправду принял её за бродяжку? Всё пошло наперекосяк. Если признаться сейчас, к родителям Ирины она уже не попадёт: после такого маскарада объясняться будет ещё труднее. Но продолжать рассказывать Павлу о выдуманных несчастьях тоже казалось невозможным. Она хотела проверить Ковальчуков, а вместо этого встретила человека, исчезнувшего из её жизни тридцать лет назад.

Надо собраться. Он, похоже, близко знает этих людей. Можно расспросить его, немного ещё побыть несчастной бездомной — и уйти. Хотя нет: вдруг они заодно? Она ничего не понимала. Тридцать лет назад он уехал в свой далёкий город, там и должен был оставаться. Что привело его сюда? Пока лучше соглашаться, а дальше будет видно.

Павел жестом утихомирил собаку и провёл гостью в дом.

— Умывальник здесь. Вымой руки и садись. Щами и омлетом пообедаешь?

— Да, — кивнула она и послушно пошла мыть руки.

Он успел быстро подогреть еду и поставить всё на стол. Любовь посмотрела на тарелки с опаской.

— Не бойся, ешь, — сказал Павел с улыбкой, которой она не видела 30 лет. — И хлеб бери. Сам Григорий Фёдорович печёт, такого мастера ещё поискать. Ты когда последний раз ела?

— Уже не помню, — солгала она.

— Теперь можно не бояться. Здесь тебя никто не обидит. Ковальчуки стольких на ноги подняли, да и я в стороне не останусь. Успокойся. Подумать только, сколько лет мы не виделись…

После обеда Павел проводил Любовь к бане, велел ей как следует вымыться и вскоре принёс чистую одежду. Она осталась за дверью, плескалась в тазах, а он говорил оттуда, что вещи старые, зато добротные и всё равно лучше её лохмотьев. Любовь слушала и понимала: наряд, который должен был убедить Ковальчуков в её бедственном положении, теперь исчезает вместе с грязью.

— Одежда ношеная, зато крепкая. Уж всяко лучше того, в чём ты пришла.

Чёрт, вся маскировка коту под хвост. Впрочем, сойдёт и так. Если понадобится, Паша подтвердит, какой она появилась у его калитки.

На веранде её уже ждал чай. Любовь вышла в вытянутом свитере и спортивных штанах, обмотав голову полотенцем.

— С лёгким паром! — Павел помахал ей. — Присаживайся, поговорим.

Она опасливо посмотрела на собаку, ворчавшую в будке.

— Жужа только с виду страшная, — рассмеялся он. — На деле добрая, не тронет.

— Как ты тут очутился? — Любовь села возле него и взялась за чашку.

— Сперва о тебе. Ты преподавала, столько у тебя было впереди. Успешная, дом — полная чаша. Про смерть мужа я понял. Но чтобы родной сын выставил за дверь… Неужели так воспитали?

— Это его жена меня выгнала, не он.

Снова солгав, Любовь пересказала приготовленную ими с Мариной историю.

— Ох… От детей такого не ждёшь, — отозвался Павел. — Хотя я здесь за эти годы всякого повидал. Люди к Ковальчукам приходят с тяжёлым багажом: несчастья, предательство, горечь. Один сам свою жизнь испортил, другого близкие бросили; кто из-за любви сбился, кто от ненависти, кто из-за бутылки. Но ты-то прежде не пила. Как начала? Сейчас что, продолжаешь? Прости, на алкашку ты всё-таки не похожа.

— Уже три месяца ни капли, — поморщилась Любовь.

— Это хорошо. А идти, выходит, некуда. Значит, пойдём сейчас к соседям, им женщина на птичник нужна. Поселиться можешь у меня, места хватает. И нам с тобой есть что обсудить.

— Паша, может, не стоит? — смутилась она.

— И куда же тебя отпустить? Опять бродяжничать? Нет, Любовь. После всего, что у нас было, после моего тогдашнего поступка я не могу дать тебе уйти.

— А что у нас было? — вдруг вскинулась она. — Ты меня бросил, вот и всё! Почему бы опять не бросить? Хоть бы объяснился тогда, попрощался по-человечески. Вместо этого сбежал, поджав хвост. Я ждала тебя, собиралась разводиться. И развелась бы, и жили бы мы хорошо. Может, не пришлось бы мне теперь в лохмотьях по миру ходить, просить подаяния, унижаться.

— Погоди, — Павел поднял руку. — Не сердись, Люба. Ты не знаешь, как всё случилось. Я ушёл, да, хотя уходить не следовало. Но мне было страшно.

— Кого же ты так испугался? Или чего? — усмехнулась она.

— Я за тебя боялся, — ответил он, опуская глаза.

— За меня? О чём ты?

Любовь замерла. Павел тяжело вздохнул, посмотрел вдаль.

— Я любил тебя, Люба. Действительно любил. Только ты была замужней женщиной…

— Ну и что? Ты прекрасно знал, что я хочу развестись. Тебе хоть известно, через что я потом прошла? Скажи уж прямо: наигрался, понял, что игра зашла слишком далеко, и удрал. Да, скрываться по углам было низко. Мне хотелось свободы, жизни с любимым, и последствия меня не пугали. А ты лгал, водил меня за нос, пользовался мной — и уехал. Мне же оставалось жить со своей изменой, мучиться виной и отводить глаза от мужа. Или у тебя самого была семья? В этом причина?

— Ни тогда никого не было, ни теперь нет, — вздохнул он. — Поздно, наверное, говорить, но за всю жизнь я любил одну женщину.

— Поверить предлагаешь? Назови ещё этой женщиной меня.

— Тебя, — кивнул Павел. — Можешь сомневаться, только это правда. Поэтому я тебя со дна вытащу, всё для этого сделаю. Сам там побывал, знаю.

— Какое ещё дно? — фыркнула Любовь. — Доктор наук, талант, будущее светило! Не поверю, что твоя научная карьера покатилась под откос. Такого быть не могло.

— Однако случилось, — цокнул он языком. — Наверное, пора рассказать. Хоть столько времени прошло.

— Что ты ещё расскажешь? Для меня давно всё ясно. Прошлое ворошить незачем, нового я не услышу. Только нелепые оправдания. Уверяешь, что любил, а разве с любимыми так обходятся?

Павел взял чайную ложку, повертел её в пальцах.

— Он знал, Люба, — произнёс он тихо.

— Кто знал? Что?

— Муж твой. Мы вели себя беспечно, словно забыли, кто он такой и что может сделать. Виктор с самого начала был в курсе.

— Нет! Ты выдумываешь. Витя бы меня уничтожил, узнай он правду. И тебя тоже.

— Меня он уничтожил, — Павел посмотрел ей в глаза. — Жить оставил, а душу, человека во мне уничтожил. Помнишь, ты ждала меня в гостинице? В тот день он и остановил меня на улице.

— Вы встречались?

— Ещё как. Я сразу догадался, кто передо мной. Он приказал сесть в машину. Спокойный до жути, а в руке ствол. Сказал, что знает про нас с первой встречи. Показал отчёт: где виделись, когда, сколько времени были вместе. Ни одной мелочи не пропустил, Люба. За тобой следили.

— Нет…

— Я сказал, что мне это неважно, ты всё равно решила развестись. А потом оказался в камере. Мне приписали то, чего я не совершал. Почти год в изоляторе, пока тянулось следствие. Виктор добивался, чтобы доказательства против меня состряпали, и добился. Не стану рассказывать, что я там пережил. Закончилось судом: десять лет, колония строгого режима.

— Ты лжёшь, — проговорила побледневшая Любовь.

— Ради чего мне лгать? — прищурился он. — Справку об освобождении хочешь увидеть?

— Витя был честный, порядочный. Невиновного он бы не подставил.

— Для него я невиновным не был. Наверное, в этом и дело. Он так любил тебя, что ревность затмила ему разум. Пошёл на должностное преступление, лишь бы переломить мне жизнь. Моя вина была другой, но расплатился я за неё страшно. Когда понял, до чего он ослеп, сдался. Не сразу. Меня удерживал страх за тебя. Виктор пригрозил: не откажусь от тебя, попробую написать, встретиться — он отправит тебя на тот свет. Он говорил всерьёз, Люба. И вот что ужаснее всего, почти смешно: все десять лет приезжал в колонию, привозил снимки вашего сына. А я глядел на мальчика и видел собственное отражение. Ведь это мой ребёнок?

— Нет, — сказала она, отвернувшись.

— Люба, не надо, я знаю. Тем больнее слышать, что он тебя выгнал. Видимо, отец сделал его таким же жестоким и циничным, вырастил по своему образу и подобию.

— Ты ошибаешься, Паша. Всё не так.

— Всё-таки оправдываешь, защищаешь, — усмехнулся Павел. — Что ж, понимаю. Ты мать.

— А после освобождения? Почему тогда меня не нашёл?

— С чем бы я к тебе пришёл? Ты жила счастливо, ничего не знала. Оставить тебя в этом неведении — лучше я ничего предложить не мог. Виктор тем временем всё новые звания получал. Капитан меня так убрал с дороги, а что бы сделал полковник? С одной стороны — уважаемый человек с влиянием, с другой — бывший зек, без имени, без возможностей. Силы неравные. Родные отвернулись, на науке жирный крест, ничего у меня не осталось. Даже идти было некуда. Занесло сюда, жил случайными заработками, пил много, всё ниже опускался. Потом встретил Оксану Ковальчук. Она меня из болота вытащила. Двадцать лет назад они со Степаном только открыли ферму и искали работников. Я согласился — какой у меня был выбор? За этот спасательный круг и ухватился. Мирового светила из меня не вышло, зато жив остался. Это главное. Так и осел здесь.

— У них правда настолько хорошо идут дела?

— Хорошо. Хотя хватало всякого: завистники палки в колёса совали, попадались работнички — отпетые негодяи. В ответ на добро то обворуют, то подожгут. А Ковальчуки продолжали работать. Не сдаваться же, глупо. Я с самого начала рядом, теперь словно свой в семье. И дом этот их был, пока новый не выстроили. Потом мне отдали. Заслужил.

— А работа у тебя какая? — смущённо спросила Любовь.

— Помогал тем, кто в беду попал, из ямы выбраться. Показывал, как на ферме работать. Теперь вроде управляющего. Оксана со Стёпой трудятся без конца. Святые люди, хотя самые обыкновенные, резкие порой, грубоватые. Жизнь у них такая. Оксана, бывает, разозлится — и поколотит того, кто совсем обнаглел. Стёпа на крепкое словцо щедр. Но без кнута и пряник не сладкий, здесь по-другому трудно.

— И работников это устраивает? — насторожилась она.

— Сама посмотришь. Когда вокруг столько несправедливости, благодаря таким людям ещё веришь в хорошее. Если труда не боишься, примут с радостью. Захочешь уйти — держать никто не будет, имеешь право. Здесь можно счастье найти. Простое, грубое, а всё же счастье. Почувствовать, что ты нужна, подняться с колен. Понимаю, после твоих бед трудно людям доверять. Но вместе справимся, здесь все друзья, родные. У Ковальчуков дочка есть, Ира, замечательная девочка. Уже взрослая, конечно, уехала в город, юридический окончила. Она сразу ко мне привязалась, когда я к ним попал, мне как дочь была. Я ей рассказывал про себя, про то, что сделал твой муж. Она и выучилась ради работы следователем. Говорила: такой несправедливости больше не допустит, хоть несколько человек спасёт, если попадут в беду, как я. Хорошо родители её вырастили. Будущему мужу завидую, а вот тем, кто у неё на пути окажется, не позавидуешь.

— Значит, вот как… — Любовь прикрыла глаза.

— Документы восстановим, тут не тревожься. Понадобится — и в суде поможем. Невестку твою надо приструнить. Только сама подумай, нужно ли возвращаться в дом, откуда тебя выставили. Оставайся здесь, я хорошую комнату дам. Ну что, пойдём? Понимаю, непросто сразу решиться на ферму. Но раз уж пришла, посмотри хозяйство, познакомься с Ковальчуками. Решать после будешь. Согласна?

Она кивнула, чувствуя, как краснеет.

Со двора они вышли к соседним воротам. Павел толкнул калитку — и Любовь увидела двор, полный занятых делом людей. Кто-то рубил дрова; под навесом двое мужчин возились с трактором. Женщины чистили картошку и весело смеялись, а старушка выбирала репейники из шерсти белоснежной козы.

По мере того как они шли в глубь хозяйства, людей становилось всё больше. Все работали, но ни измученных, ни несчастных лиц Любовь не заметила. Напротив, казалось, работа доставляла им удовольствие.

— Оксана! — позвал Павел, махнув женщине возле амбара. — Подойди, я к тебе с гостьей.

От амбара к ним направилась невысокая загорелая женщина лет 50. Широко улыбаясь, она стряхивала с рук опилки.

— Привет, Паша! Мы вот с мужиками скамейки мастерили. Завтра в церковь отнесём, батюшка уже заждался. Здравствуйте, — добавила хозяйка, с любопытством глядя на Любовь.

— Это Люба, Оксана. Мы давно знакомы. Моя давняя любовь.

— Та самая? Жена полковника? — Оксана опешила; во взгляде мелькнуло пренебрежение.

— Уже вдова, — поправила Любовь.

— Прошу прощения, — усмехнулась хозяйка. — И на ферме теперь трудиться не зазорно?

— Позже об этом, Оксана, — перебил Павел. — Любу жизнь на обочину выбросила, помочь надо. Работа найдётся? Я ей говорил про птичник.

— Там как раз нужны руки. Легко не будет, зато без хлеба с маслом и без крыши не останетесь. Прошлым не попрекаем, всякое случается. Главное — человеком быть.

— Жить она у меня может, — сказал Павел. — Наверху спальню только что отремонтировал.

— Вот как… Тогда я вам хозяйство покажу. Паша вас хоть накормил?

— Да, спасибо, — Любовь снова покраснела.

— Не стесняйтесь. Всякое в жизни бывает. С фермерской работой знакомы?

— Нет.

— Разберётесь, хитрости тут нет, — засмеялась Оксана. — Только поначалу всё болеть будет: и спина, и руки, и ноги. Банькой нашей полечим. За хорошую работу хорошо заплатим. Дела идут неплохо, жалоб нет. Что непонятно — поможем, объясним. А пока с людьми знакомьтесь. Освобожусь немного погодя и всё покажу.

Любовь ходила по ферме, разговаривала с работниками, слушала, как каждый из них оказался у Ковальчуков. Ей отвечали без жалоб и без страха: все сходились в одном — здесь их жизнь повернула к лучшему. Одни говорили о работе, другие — о том, что им помогли подняться после тяжёлого времени. Её тоже подбадривали, советовали не держаться за прежние несчастья и остаться. Чем больше она слушала, тем мучительнее становился стыд за собственные подозрения.

Улучив минуту, когда никто не смотрел, она выскользнула за ворота и побежала прочь.

Ей было стыдно за подозрения, которыми она оскорбила этих порядочных людей. Но сильнее мучила горечь: любимого ею человека погубил её муж, а она даже не догадывалась. Вера в счастливый брак разбивалась на сотни осколков и утекала со слезами. По грунтовой дороге Любовь бежала, стараясь не оглянуться.

Перевести дыхание удалось лишь у магазина, в собственной машине. Тут в стекло постучали. За окном стоял Павел и смотрел с немым вопросом.

— Я… — Любовь уткнулась лицом в руль и разрыдалась.

Через несколько минут Павел уже знал о её обмане. Любовь рассказала, зачем приехала к Ковальчукам, как решила проверить родителей Ирины и почему нарядилась бездомной. Призналась и в том, что вся история о сыне, муже, пьянстве и потере дома была выдумкой. Павел выслушал её до конца. Осуждения в его взгляде не было — только тёплая горечь о том, что не сбылось.

— Так Ира — твоя невестка?

— Ещё нет, — усмехнулась Любовь. — Но свысока я на неё больше смотреть не стану. И за Дениса теперь не тревожусь: хорошую девушку выбрал. А я дура. Лицемерка. Всю жизнь за мундиром мужа пряталась, сама же главное от него утаивала. Вот чем обернулось. Паша, прости меня. За всё. Я постараюсь иначе жить — честно, без вранья и снобизма.

— Передо мной тебе каяться не в чем, — он обнял её. — Прощать нечего. Езжай домой, а потом приезжайте все вместе, обязательно. Оксане объясню. Она поймёт, обижаться не станет, скорее посмеётся. Ещё порадуется такой изобретательной будущей сватье. Ире привет и Денису. Кто знает, может, когда-нибудь он узнает, кто на самом деле его отец. Хотя, наверное, лучше ничего не менять. Мне уже хорошо оттого, что он не подлец, каким ты его описала. И по моим стопам пошёл.

— Ты тоже приезжай к нам, — сказала Любовь, положив голову ему на плечо. Внутри поднималась волна тепла.

Потом в зеркале заднего вида она видела его одинокую фигуру у магазина. Мужчина, которого она когда-то любила, улыбался и махал ей вслед. Казалось, эта встреча помогла ему сбросить с души давний груз.

Любови тоже стало легче. Остался горький осадок от поступка Виктора, его слепой ревности, от её собственной подлости перед ним. Надо было тогда уйти, не мучить его. Возможно, всё сложилось бы иначе. И всё же сейчас судьба словно давала им ещё один шанс.

«Приеду, Пашенька, — думала она. — Обязательно приеду. Может, у нас ещё что-нибудь получится».