Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

— Фёдоровна! — Оксана Степановна уже пересекала двор. Пятна проступили у неё на лице, про больную третий день спину она словно забыла. — Что вы делаете? Что вы ей наговорили?

Надежда Фёдоровна встала, отряхнула юбку.

— Говорю о том, что вижу.

— Да что вы способны увидеть? Её профессора в областном центре осматривали! Снимки делали, всю просветили, от головы до пят. У неё полинейропатия. Вы ведь такого слова и не выговорите, а туда же — душу человеку травить!

— Полинейропатия, — без запинки произнесла Надежда Фёдоровна. — Хорошее слово. Удобно им три года прикрывать то, что у вас дома и без снимков заметно.

— Уходите! Вон из моей ограды! И больше сюда ни ногой!

Сумку Надежда Фёдоровна забрала с лавки. Дойдя до ворот, обернулась и крикнула так, что услышать могли и соседи, и сорока на столбе:

— Ира! Остриженные волосы сохрани! Волос помнит всё, что человек пил.

Она ушла. Ирина по-прежнему сидела под яблоней, не отнимая руки ото рта. Перед ней была горячая белая пыль, и в ней медленно угасал золотой след чужих босых ног.

До коляски в её жизни был сыр. Варить его Ирину учила бабушка, Галина Игоревна Мельник. В Рябиновке ей принадлежал дом с синими наличниками, две сотки картофельного огорода и погреб, который ещё прадед выкопал за огородом, в склоне. Именно погреб был главным: каменный, неизменно сырой и прохладный. Тяжёлый сладковато-ореховый запах зреющих головок жил в памяти Ирины с таких ранних времён, когда она ещё и себя не помнила.

Бабушкина родня когда-то тайком, по одному пришла в эту долину, осела по речкам и 300 лет держалась своего. Сыр здесь делали и до них, и после, но у Мельников порядок был особый. Для варки годилось лишь молоко коров с верхнего луга, где среди чабреца цвёл синий колокольчик. Сыворотку для закваски никогда не расходовали всю, оставляли продолжение. А головка должна была пролежать в погребе полгода: раньше её оттуда не выносили.

— С хлебом сыр не сравнивай, — говорила Галина Игоревна. — Хлеб съела — и память о нём кончилась. Сыр же помнит лето, в которое его сварили.

Пока корочка оставалась податливой, на плоской стороне каждой головки выдавливали дату закладки. Месяц и число были вырезаны в липовой доске. Карандашом Ирина их не помечала: написанное могло смыться, а отпечаток деревянного клейма оставался.

Возле погребной двери, на полке, хранилась ещё и толстая тетрадь в клеёнчатой обложке. Сначала бабушка, за ней Ирина заносили туда дойки, траву, количество молока и получившихся головок, погоду и события дня. Отчитываться перед кем-либо по этому журналу не требовалось. Записи сохраняли для себя, на память.

Между погребом и верхним лугом прошло Иринино детство. Отца она не знала, мать — усталая, немногословная женщина — работала на почте в районном центре. В девятнадцать Ирина вышла за Виктора, с другого конца села. Семья у него была крепкая: трактор, покос, загон с полутора десятками оленей. После ранней смерти отца всё хозяйство держала мать, Оксана Степановна.

Громкую, деловую женщину в селе считали справедливой — той справедливостью, что бывает у людей, заранее знающих, как всем следует поступать. За перевалом, в оленеводческом хозяйстве, она больше 20 лет служила ветеринарным фельдшером. Уколоть, зашить, вправить, отпаивать — всё умела, названия привозимых в район препаратов помнила наизусть. Поэтому к ней шли и с телятами, и с больными людьми: до фельдшерского пункта ещё предстояло одолеть 20 км разбитой грунтовки.

Свою августовскую свадьбу Ирина помнила дождливой. Во дворе прямо поверх грязи раскладывали доски. Год спустя у них появился Макс.

После смерти Галины Игоревны бабушкины дом и погреб перешли к Ирине. Свекровь тогда настаивала:

— Продай ты эту развалину. Одного дома мало, что ли?

В тот единственный раз Ирина её не послушалась. Наследство осталось за ней. Она отмыла и побелила погреб, привела в порядок полки, купила двух коров и взялась варить по-бабушкиному. Над этим несколько первых лет посмеивались, но потом насмешки прекратились.

Сыр стали покупать в районном центре и соседнем городе. Летом за ним приезжали с турбаз. Повар из дальнего города увозил головки и хвалил их вкус: такого магазин не предложит — магазинный сыр делают из молока, Иринин же будто сделан из самого луга…