Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

Тут Виктор и заговорил об оформлении своего дела.

— Надо хозяйство зарегистрировать, тогда можно грант получить. Тебе дадут: женщина, сыр варишь, всё настоящее. Оборудование возьмём, погреб увеличим, и я в оленник добавлю.

Ирина расширяться не собиралась, её устраивало то, что было. К тому же с детства боялась бумаг: в них непременно находилось что-нибудь непонятное.

— Я сам со всем оформлением управлюсь, — заверил Виктор. — Ты только вари.

На это она согласилась. И хозяйство, и грант для начинающих получили её имя: деньги давали под её сыр и погреб. Весной они поступили на счёт. Виктор в том же месяце съездил в областной центр за оборудованием, а месяц спустя вложил часть средств ещё в одно дело. Ирине не сказал: считал дело верным, незачем зря её тревожить. Узнала она об этом гораздо позже. Осенью началась болезнь.

Первое падение осталось в памяти отчётливо. Она несла из погреба ведро сыворотки по дорожке, покрытой инеем. Всё вокруг внезапно наклонилось, как палуба, — именно наклонилось, не закружилось. Ирина оказалась на земле, ведро легло набок, по инею потекла белая сыворотка. Тогда она ещё смеялась и говорила Виктору: наверное, давление.

Спустя неделю то же случилось на лестнице; ещё через две — на кухне. Там разбилась тарелка, Ирина порезала ладонь.

— Это всё железо, — сказала Оксана Степановна. — После родов у меня такое было. Ты же бледная, как твоя сыворотка. Есть у меня лечебный корень, настойку приготовлю. Десять капель трижды в день будешь принимать, через месяц и не вспомнишь.

Тёмная густая настойка пахла спиртом со сладковатой травяной примесью. Ирина начала её пить.

Зима принесла ухудшение. К вечеру ноги утомлялись так, словно целый день пришлось шагать по пашне, и Ирина искала руками стены. Потом исчезло ощущение холода в ступнях. Выйдя в носках в зимние сени, она не замечала ледяного пола, пока ноги не начинало жечь.

Весной последовали поездки к врачам: сперва в дальний город, затем в областной центр. От частых заборов крови на сгибах локтей появилась желтизна. Снимали позвоночник, голову, опять позвоночник. Один доктор говорил о нервах, другой — о последствиях инфекции, третий молча перебирал бумаги. В итоге в выписке появилась «полинейропатия неуточнённая»: нервы ног действуют плохо, причина неизвестна. Этим диагнозом свекровь потом пресекала все вопросы.

— Вот, теперь хоть диагноз поставлен, — сказала она в больничном коридоре, убирая выписки в файл. — Раз у них лечить не получается, сами будем.

Лечила она три года: десять капель три раза за день, а при особенно плохом состоянии — по 15. Пузырёк тёмного стекла из её рук не уходил. Оксана Степановна сама отмеряла настойку в чашку и сразу уносила её, никогда не оставляя на виду.

К концу первого года Ирина уже не ходила. До этого ещё передвигалась, цепляясь за мебель, потом с купленными ходунками кое-как добиралась до крыльца. Но однажды утром спустила с кровати ноги и подняться не смогла. Коляски тогда не было; из спальни на кухню Виктор перевёз её в офисном кресле. Полгода она плакала, после — привыкла.

У колясочной жизни появился свой распорядок. Утром Ирину пересаживали, она держалась за раковину и умывалась. После завтрака летом оказывалась во дворе, зимой — у окна. Перебирала, чистила, лущила, штопала, вязала Максу носки. Для мытья посуды таз ставили на колени. Для теста Виктор соорудил низкий столик из старой двери: за ним она могла работать скалкой.

А погреб стал недоступен. Четыре ступени и порог коляска преодолеть не могла. Первый год муж ещё носил её вниз на руках. Позже жаловался на спину, а потом вовсе перестал спускать.

Сыроварней занялась Оксана Степановна. В селе за рекой она наняла двух женщин, на грантовые деньги приобрела нержавеющую ванну. Теперь сыра выходило много и быстро; головки паковали в вакуумную плёнку, снабжали наклейкой с названием долины. Сыр получался вполне неплохой, только иной. Раз в неделю Ирина его пробовала, и ей чудилось, будто посторонний поёт её песню: слова вроде прежние, а всё невпопад.

Тетрадь в клеёнке осталась возле двери, на своей полке. Записи в ней оборвались.

Максу исполнилось девять. Длинный, худой, с ободранными коленями, он один разговаривал с матерью по-прежнему, словно никакой болезни не было. Уже большой, всё равно взбирался к ней на колени. Рассказывал о школе, об Игоре с нижней улицы, поймавшем в реке хариуса, о задании учительницы нарисовать семью…