Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

— Макс, знаешь, где Надежда Фёдоровна живёт? В лесной избе за бродом?

— Там ещё собака злая?

— Там. Свезёшь ей это на велосипеде. Только бабушке не показывайся, и по дороге пусть никто не увидит.

Взяв листок, сын посмотрел на неё долго, совсем не по-детски.

— Это потому, что она во дворе сказала?

Ирина ответила не сразу.

— Да.

— Я не скажу. Я ведь и раньше никому… — Макс вдруг покраснел и выпалил то, что, видно, давно держал при себе: — Я осенью слышал, как бабушка дяде Паше по телефону говорила, что ты долго не протянешь. Во дворе. А я за поленницей сидел.

У Ирины потемнело перед глазами.

— Какому ещё дяде Паше?

— На белой машине приезжал. Землю смотрел, за огород заходил, снимал телефоном.

В ночь на пятницу над тёмным садом, в окне, появилось лицо под низко повязанным платком. Ирина не слышала, как Надежда Фёдоровна вошла во двор. Собака ни разу не подала голоса; позднее Ирина не раз пыталась понять почему, но так и не поняла. Подтянувшись на руках, она распахнула окно.

— Фёдоровна…

— Потише. С ногами что?

— Встаю. По ночам вдоль стены хожу.

Целую минуту женщина за окном молчала.

— Значит, верно.

— Милая Фёдоровна, скажите, что она мне даёт? Что это может быть?

— Названия не назову. Я не аптекарь, обманывать тебя незачем. Мне другое видно: три года взгляд пьяный, хотя не пьёшь. Во рту пересохло, кожа сухая, как бумага. И нога иначе сохнет. Когда от нерва — до кости усыхает, а у тебя мясо осталось. Спит оно.

— Мне хоть кто-нибудь поверит?

— Никто, — спокойно ответила Надежда Фёдоровна. — Пока у тебя только вера в мои слова. Другим предъявить нечего.

— Что мне теперь делать?

— Три дела. Первое: дальше не глотай. Но не надрывайся, на скаку тело не сломай. Оно три года в яме провело. Второе — остриженную косу ты оставила?

— В бабушкин сундук убрала.

— Пусть там лежит. Не мой, не расчёсывай, вовсе не трогай. Когда понадобится, она за тебя заговорит.

— Как же волос заговорит, Фёдоровна?

— Дерево ведь рассказывает кольцами и свой возраст, и какое лето голодало. Волос тоже кольцами растёт, только вдоль, не поперёк. Что съела, что выпила — всё остаётся, слой за слоем, от корня до конца. Не мной это придумано, и после меня будут знать. Тебе нужен учёный человек, умеющий это прочесть.

Ирина крепко ухватилась за подоконник.

— А последнее дело?

— Пузырёк ищи. Не карманный, из которого она тебе капает, а тот, откуда сама переливает. Такое зелье тепла не выносит, его на холоде держат.

До бабушкиной усадьбы от крыльца было немногим больше 100 шагов: тропинка пересекала два огорода. Днём — пустяк. Летом Ирину порой отвозили посидеть возле старого дома, коляска легко катилась по плотной земле. Лишь перед погребом, где тропа круто опускалась, приходилось звать на помощь. Ночью же эти 100 шагов растянулись на целую жизнь.

Она выбралась в третьем часу ночи, когда домашние спали крепче всего. Чтобы не скрипнула кроватная сетка, сползла на пол и добралась до сеней на четвереньках, таща резиновые шлёпанцы. Подняться смогла там, уцепившись за косяк.

Снаружи стоял холод. В августе долина к ночи выдыхала накопленное за день тепло, и с реки тянуло так, словно рядом лежал лёд. Чёрное небо было сплошь усыпано звёздами; над горными зубцами тянулась молочная полоса.

Первые десять шагов Ирина прошла вдоль прясла, держась за него. Дальше огород был открытым. Между картофельными грядками она одолела четыре шага и упала в мягкую ботву. Боли не почувствовала, но долго не могла подняться: ухватиться было не за что. Вставала, как новорождённый телёнок, — сперва на колени, затем переставила одну ногу, другую и кое-как распрямилась, покачиваясь.

После этого упала ещё три раза. Сколько длился путь, она не помнила. Остались злой, свежий запах раздавленной ботвы и крик ночной птицы за селом. Последний спуск к погребу Ирина уже проползла, цепляясь за траву.

Повернув вертушку, она отворила дверь и вползла внутрь. Навстречу дохнуло сыростью и знакомым сладковато-ореховым запахом. За три года ей ни разу не было так хорошо. Дома…