Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

На третий день появился звон в ушах, державшийся до вечера. Перед глазами подёргивалось, точно кто-то время от времени протягивал чёрную нитку перед лицом. Хотелось без причины разрыдаться, закричать. Ирина сжимала зубы и притворялась, что читает.

Четвёртая ночь прошла без сна. Под утро в углу ей стала мерещиться молчащая бабушка. Ирина понимала, что это бессонница, никакой бабушки там нет, и всё-таки обратилась к ней:

— Погоди, Галина Игоревна. Я ещё не закончила.

— Чего ты там бормочешь? — спросила свекровь утром.

— Молитву.

— Ты стала молиться?

— Бабушка меня учила.

Оксана Степановна разглядывала её слишком пристально.

— Вид у тебя плохой. Буду на каплю больше давать.

— Давайте.

Так она и сделала. В то утро Ирине пришлось выплюнуть больше жидкости; потом весь день хватало одного запаха, чтобы затошнило.

Труднее всего было молчать. Светлана навещала её через день, приносила почту и хлеб. Ирина сотню раз собиралась произнести: «Светлана, выслушай. Кажется, меня травят». И сотню раз останавливалась. Стоит сказать — самой придётся услышать, насколько дико это звучит. Молодая женщина три года не ходит, врачи разводят руками, а она вдруг обвиняет свекровь в зелье, поверив женщине из лесной избы за рекой.

По селу уже шептались, что Ира от лежания рассудком повредилась. Ирина знала, откуда это пошло: на прошлогоднюю Троицу Оксана Степановна при всех сетовала, что невестка озлобилась и несёт несуразицу. Женщины тогда вздыхали, согласно кивали. Любое признание дойдёт до свекрови в тот же день.

На седьмой день уши перестало закладывать звоном. На восьмой Ирина проснулась ещё до восхода и долго пыталась уловить перемену. Тихий дом, соседский петух за окном, запах дыма и сена — всё знакомое. А голова не болела.

Исчезла муть, три года шуршавшая в голове ватой. Всё вокруг выровнялось, обрело ясные очертания. На потолке можно было различить каждую щель. Ирина вспомнила, что надо спросить Макса о дневнике, — и мысль осталась на месте, не уплыла, ждала, когда она к ней вернётся. В темноте она беззвучно плакала в подушку, скрываясь от чужого слуха. Для других это ничего не доказывало. Для неё доказательство было окончательным.

С ногами вышло иначе: возвращались они постепенно и не полностью. В ночь на одиннадцатый или двенадцатый день Ирина проснулась от жжения в ступнях. Будто отсидела ногу, но во сто крат сильнее; жжение не отпускало, поднималось к щиколоткам и икрам. Она кусала угол одеяла. Хотелось и выть, и смеяться: три года эти ступни ничего не чувствовали. Под утро боль стихла, оставив живое мелкое покалывание, словно под кожей ползали муравьи.

На четырнадцатый день двинулся большой палец правой ноги. Ирина следила за ним: медленно, с неохотой, но он слушался. Левый оставался неподвижным. Целый день она пыталась сдвинуть его, от усилий покрываясь потом, и лишь к вечеру он тоже дрогнул.

Дальше движения прибавлялись быстрее. Получилось согнуть колено, затем подтянуть к себе ногу — повторить то, что в прошлом мае казалось чудом. Однажды ночью, дождавшись сна всего дома, Ирина свесила ноги с кровати. Ладони упёрлись в матрас. Она досчитала до трёх и поднялась.

Под ступнями был холодный, шершавый пол, ощутимый с необыкновенной ясностью. Ирину качнуло, пришлось вцепиться в подоконник. Ноги едва удерживали её, как чужие ходули, как палки от зонта, а колени тряслись. Полминуты она простояла, потом опустилась на кровать и закрыла рот ладонью — так же, как тогда во дворе. У себя дома, ночью, тайком она встала без чужой помощи.

Утром Ирина привычно обмякла, позволяя пересадить себя в коляску. Теперь приходилось играть беспомощную, и это оказалось тяжелее бессонницы и боли. Днём она сидела, давала себя возить и поднимать, поправлять на ней плед; уронив ложку, ждала, когда её подадут. При виде проходящей мимо Оксаны Степановны всё внутри натягивалось, как струна. Одно слово — и струна лопнет.

Ночью она упражнялась у кровати, держась за стену. Сначала три шага, позже пять, наконец — до двери и назад. Неделю спустя стало ясно: одной не справиться.

В четверг Ирина оторвала последний лист из Максовой тетради по математике — другой бумаги не было. Получилась короткая записка: «Фёдоровна, вы оказались правы. Прошу, никому не говорите. Ночью подойдите к моему окну, возле яблони. И»…