Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

Следующий договор датировался годом после того, как она оказалась в коляске. Заёмщиком значилась она, целью было развитие хозяйства, сумма — 2 800 000. Подпись тоже принадлежала ей. Бабушка научила этому завитку, его Ирина узнала сразу. Но буквы клонились, последняя петля съехала вбок и вниз, словно писавшему подсунули лист и придерживали его под локоть. От самого подписания в памяти остался лишь кактус в чайной чашке.

Под кредитом обнаружился залог. Банк получил в обеспечение бабушкин дом с синими наличниками на улице Садовой и весь участок, вместе со склоном, где прадед устроил погреб. Закрыв глаза, Ирина некоторое время сидела неподвижно.

Банковские письма меняли тон от вежливого к жёсткому: просрочены платежи, требуется досрочно вернуть всю сумму, иначе взыскание обратят на заложенное имущество.

От следующего листа пересохло во рту. Предварительный договор продажи: от имени Ирины действовал представитель, покупателем был Павел Козак. Участок на улице Садовой относился к землям населённых пунктов. Задаток уже получен; если основной договор не заключат по вине продавца, возвращать придётся вдвойне. Деньги внесли в мае — три месяца назад.

Последний документ был напечатан на добротной бумаге, с полями, как принято в конторах. Оксана Степановна просила признать Ирину недееспособной. Аккуратные строки сообщали, что та тяжело больна, не поднимается, не ухаживает за собой, не понимает собственных действий, путает даты, не способна распоряжаться имуществом и нуждается в опеке. К заявлению прикрепили справку фельдшерского пункта, характеристику и копию выписки с полинейропатией.

Внизу карандашная приписка сообщала: заседание назначено на 30 сентября, судья уже определена, а ходатайство об экспертизе на дому следует подать заблаговременно.

Сделав последний снимок, Ирина погасила телефон. В темноте всё стало видно целиком, словно долина с перевала. Сначала её поставили во главе хозяйства и получили деньги на её имя. Потом взяли ещё — уже под залог того, что осталось ей от бабушки. Платежи прекратили. Землю собирались продать под турбазу, но распорядиться ею мог только собственник. А собственник сидел в коляске и в любой момент мог прийти в себя, начать читать бумаги и задавать вопросы.

А признают её недееспособной — опекун сможет попросить разрешения на продажу, конечно, ради интересов подопечной, ради погашения её долгов. Ирина не сомневалась, кого суд назначил бы опекуном.

Одного она не могла понять: что сделают с ней, когда земля будет продана и долги закрыты, а опекун по-прежнему останется опекуном? Посмотрев на тёмное окно, она впервые за эти недели подумала о смерти как о чём-то уже решённом и назначенном, словно заседание 30 сентября.

В воскресенье Светлана Бондарь принесла свежий хлеб и лук со своего огорода. Она работала на почте в районном центре, жила через три дома и никогда не передавала чужих разговоров — за это в селе её считали скучной. Усевшись возле коляски, Светлана заговорила о племяннице, поступившей в колледж в дальнем городе.

— Светлана, прикрой дверь, пожалуйста, дует. И сядь рядом.

Соседка посмотрела на Ирину и выполнила просьбу. Ирина рассказала о словах Надежды Фёдоровны, о каплях, которые больше не глотала, и о двух неделях прошлого мая, когда без них сумела подняться. Потом заговорила о коробке из-под печенья в погребе, о записях Оксаны Степановны и о суде, назначенном на 30 сентября. Светлана ни разу не перебила; лицо её становилось неподвижным. Когда Ирина договорила, в комнате стало тихо.

— Не веришь мне? — спросила Ирина.

Светлана поднялась, приоткрыла дверь, заглянула в сени и снова закрыла её. Вернувшись, опустилась на корточки перед коляской.

— В прошлом мае я видела тебя у окна. Ты стояла.

— Ты видела? — Ирина вздрогнула.

— Пришла с хлебом, а ты на гору смотришь, стоя. Хотела окликнуть, да побоялась напугать и ушла. Потом твои вернулись, ты опять в коляске. Решила, почудилось мне. Целый год ругала себя: почему тогда не спросила? — Она обхватила Иринины руки своими. — Чем помочь?

Начали с денег. Пенсию по инвалидности Ирине назначили на втором году болезни, но карту держала свекровь. Раз в месяц Оксана Степановна вслух перечисляла расходы: подгузники, лекарства, электричество, еда. У самой Ирины не было ни копейки.

— У меня восемь тысяч до зарплаты есть, — предложила Светлана.

— Не возьму.

— Ира…

— Нет, и уговаривать не надо. У тебя Зоя в колледже. — Ирина помолчала. — У меня сыр есть…