За месяц до свадьбы Ника подслушала отца и жениха в мастерской, но не дала им договорить

Очередное платье вернулось на кронштейн: Вероника осторожно повесила плечики, выдохнула и тяжело плюхнулась в кресло. Она готовилась к тому, что выбрать наряд будет непросто. Но не до такой же степени.

Свадебное платье для Ники стояло особняком среди всех вещей, которые женщине доводится надеть за жизнь. Можно выйти замуж и второй раз, и третий, можно даже превратить замужество в профессию. Только первое платье всё равно останется единственным — тем самым, неповторимым. Остальные будут его копиями. В день свадьбы оно должно стать невесте и помощником, и советчиком, дать ту поддержку, которой не дождёшься больше ни от кого: достаточно взглянуть в зеркало и прочесть в отражении, что ты великолепна.

Вот так бы и увидеть себя — неотразимой. Чтобы ещё много дней, месяцев и лет вспоминали её платье, бледнели от зависти, сравнивали чужие свадьбы с её свадьбой. И кто-нибудь непременно сказал бы, вспоминая тот день:

— Это вы называете свадьбой? Мне вот несколько лет назад довелось на одной побывать — настоящий праздник! Подробности уже позабылись, а невесту помню. До чего же хороша была!

Ради такого платья девушки неделями и месяцами ходят по салонам. Ждут, ищут, наконец находят нечто заветное, примеряют и с радостным замиранием смотрят в зеркало. Но стоит всмотреться внимательнее — надежда пропадает, и всё начинается сначала. Нике же требовалось больше, чем удачный наряд и ободряющее отражение. Она ждала чуда: насчёт своей внешности у неё не было ни малейших иллюзий.

Артём сказал ей тогда:

— Вероника, выходи за меня. Я тебя люблю.

Прежде чем ответить согласием, она успела и изумиться, и усомниться, обрадоваться и испугаться. Помариновала и себя, и своего жениха, но, решившись, почти сразу бросилась готовить свадьбу. Всё хотелось организовать самой. Кто, кроме неё, мог знать, каким должен быть этот день?

Жених охотно оставил ей полную свободу — попросту струсил и бросил невесту разбираться с предсвадебными хлопотами в одиночку. Впрочем, именно этого от него и следовало ожидать.

— Никуш, солнышко, ну какой из меня помощник? — лукавил Тёма. — Я ведь во всём этом ничего не смыслю. И вкусом похвастаться не могу. Ты же помнишь, я дальтоник: сиреневые цветы на белом, оранжевые на голубом — мне разницы никакой. Делай, как считаешь нужным, я тебе доверяю целиком. У самой лучшей девушки и свадьба получится лучше всех. С меня оплата, а ещё я обязуюсь изнывать от нетерпения.

Ника махнула рукой: что взять с непутёвого жениха, повёл себя как самый обыкновенный мужчина. Организацией и оформлением она занялась со всей решимостью, не понимая, что лезет в бушующее море без спасательного круга, едва умея держаться на воде.

Море это безжалостно потрепало её утлый кораблик. Его носило по бескрайним просторам свадебной подготовки, пока из невесты не вытрясло лишнюю самонадеянность и не выбросило её на прибрежные камни. Там и нашлась мудрая волшебница, скрывавшаяся под видом менеджера брачного агентства. Звали волшебницу Лариса.

С появлением Ларисы лавина предсвадебных сведений не стала меньше, но перестала валиться на Нику разом. Менеджер разложила всё по отдельным потокам, и в них наконец можно было не захлебнуться, а понемногу разобраться. Лариса оказалась настоящим профессионалом. За пару недель она помогла невесте освоиться даже с такими мудрёными вещами, как тема и концепция торжества: Ника уже не просто хотела «чего-нибудь особенного», а начинала понимать, что именно собирается устроить.

Понемногу, без нажима, менеджер отговорила её менять дворец бракосочетаний на чистое поле со стогами сена. Следом отпали конная ферма, корабль с открытой палубой, пляж. А вершиной Никиной фантазии оставалась корзина воздушного шара — тут полёт воображения достиг высшей точки ещё и в прямом смысле.

— Ника, всё-таки подумайте о более привычном празднике, — терпеливо объясняла Лариса. — Необычных развлечений мы для вас подберём достаточно, вашу любовь к оригинальному непременно учтём. А саму регистрацию и банкет я предлагаю устроить в загородном ресторане. Захотите — будет там и лошадь, и стог сена, даже воздушный шар найдём. Только корабль доставить окажется затруднительно.

Лариса добродушно посмеивалась, а Ника кивала, благодарная за чужое благоразумие: собственное на время от неё сбежало.

Позже, оставшись наедине со своими затеями, она и сама дивилась их нелепости. Взять хотя бы корабль. Допустим, с погодой им бы даже повезло. Но Ника прекрасно знала, как её родня отмечает семейные события и сколько горячительного при этом выпивает. Качка на волнах лишь прибавила бы веселья, и без того достаточного. От одной мысли о таком празднике становилось ясно: хорошо, что Лариса вовремя вмешалась.

С конной фермой выходило ничуть не разумнее. Лошадей она обожала всю жизнь, любовалась их красотой, грацией и сообразительностью — правда, всегда издали. А тут вдруг, здрасте, пожалуйста, вообразила себя амазонкой. Сама мысль о том, что придётся не смотреть на лошадь, а держаться на ней перед гостями, теперь казалась ей странной. А полёт на шаре с Тёмкой, который с детства опасался высоты и бледнел даже по дороге на верхний этаж, вообще не заслуживал обсуждения. В голове у неё творилось что-то несусветное.

И всё же главное было не в этих выдумках. То, о чём Ника сначала боялась подумать, а потом никак не решалась поверить, теперь подтвердилось. Совершенно точно. Сегодня же она скажет Тёмке, иначе её разорвёт от радости. А кони, теплоходы и воздушные шары пусть останутся в покое.

Ника уже понимала: свадьбы в необычных местах, или, как она теперь со знанием дела говорила, локациях, особенно хороши на чужих фотографиях. Лучше всего — из тропического рая, где солнце светит круглый год. Где нет внезапного холода и туч, комаров и мошек, которым плевать на все обработки территории. Где за считаные минуты голубое небо не превращается в обещание конца света, а ветер не срывает цветы с арок и с голов несчастных невест.

Постепенно их с Артёмом свадьба приобретала очертания: спокойная, традиционная, но всё-таки особенная. Идеальная. По-учёному — с концепцией, чтобы и нашим, и вашим. Всё складывалось на редкость удачно.

Ресторан загородного клуба благородно выдавал себя за старинный, хотя оставался вполне современным. Там обещали удобство гостям любого возраста, с разными интересами и привычками. Банкетное меню стоило лишь прочитать, чтобы сглотнуть слюну и прислушаться к нетерпеливому урчанию в животе. Для регистрации нашлась чудесная крытая терраса: сочная зелень вокруг, над ней голубое небо — если, конечно, небо согласится порадовать молодожёнов. Ника успела представить себе эту картину и тут же вспомнила, как быстро хорошая погода умеет передумать. Зато маленький оркестр покорил её с первых звуков.

Среди этого великолепия оставалось разместить тех, ради кого всё затевалось. С женихом задача решилась быстро. Примерив второй или третий костюм, Артём одёрнул лацканы и проверил карманы. Без карманов он одежду за одежду не считал.

— Берём этот. Сидит хорошо, цвет подходящий. Больше мне ничего не надо.

Ника только завистливо вздохнула. Хорошо быть мужчиной, особенно таким складным, как Артём. Не надо часами убеждать себя в примерочной, что вещь тебе подходит: вот здесь чуть шире бы, там немного уже, оттенок потемнее или посветлее… Тут топорщится, зато не слишком заметно, а тут коротковато — тоже можно пережить. Чтобы в конце концов признать: нет, всё не то, придётся искать дальше.

Как ни странно, искать ей тоже не пришлось. В роскошном свадебном салоне с вешалок словно обрушилась целая гора красивых платьев, придавив и волю, и способность решиться. Каждое просило примерить именно его, а после примерки рядом уже ждало другое — не хуже, а порой и лучше. Сегодня Ника снова перебрала десяток нарядов, глядела на себя в зеркало и опять не выбрала ничего. Одно казалось слишком нарядным, другое — почти совершенным, третье вдруг манило деталью, которую она раньше не заметила. Остановиться на каком-то одном не получалось.

Длинное узкое платье из парчи отливало серебром. Наденешь — и сразу чувствуешь себя героиней чёрно-белого немого кино начала прошлого века, роковой, загадочной и непременно трагически несчастной. Оставалось вскинуть руки к подбородку, заломить их от отчаяния да закатить глаза. Красиво, спору нет, но уж слишком театрально. И возрасту прибавляет два-три года. К тому же через месяц этот тесный, облегающий наряд вряд ли ей подойдёт. Нет, об этом она подумает вечером.

Куда привычнее выглядело платье с бисерным корсетом. Прозрачные рукава, пышные складки необъятной, прямо-таки волшебной юбки — тут сразу понятно, кто идёт: невеста, никаких сомнений.

Следующее будто примиряло первые два. Не делало Нику излишне взрослой и не наряжало легкомысленной принцессой. Подходило девушке, которая знает и свои достоинства, и недостатки: всё необходимое есть, ничего лишнего. Длинная юбка сохраняла пышность, но не превращала хозяйку в куклу с чайника. Сквозь рукава просвечивали руки, на тонких запястьях ткань собиралась в тугие манжеты.

Ника оживилась — и тут же сникла. Это платье прекрасно, но чем хуже соседнее? Оно словно дожидалось в засаде: по подолу и краю шлейфа поблёскивал серебристый узор, а сам воздушный шлейф тянулся за невестой лёгким прозрачным облачком.

Так она никогда ничего не выберет. Разве что пронумеровать платья, написать номера на бумажках, перемешать и вытянуть одну наугад.

Все эти игры с нарядами и отражениями заканчивались одинаково. Ника возвращала платья на кронштейны примерочных, ещё раз окидывала их взглядом и уходила с невесёлой улыбкой. Чем дольше тянулись поиски, тем сильнее становились сомнения. Впору свадьбу отменять из-за одного платья.

Но где-то глубоко она знала: дело вовсе не в том, что невозможно выбрать. Это она сама оттягивала время. Нашла такой нелепый способ отодвинуть свадьбу, не думать о ней. В ослепительно красивом наряде она боялась выглядеть глупо, потому что сама была некрасивой.

Давно ведь смирилась. Признала, что внешность ей не изменить, научилась спокойно жить и без особой нужды в зеркало не заглядывать. А в последние недели с платьями она вертелась перед ним больше, чем за всю прежнюю жизнь. То поправляла ткань на плечах, то всматривалась в отражение, то отворачивалась от него, не желая смотреть дальше. И вся свадебная суета, и главное — то, что она выходит замуж, — до сих пор казались ей чем-то ненастоящим. Шуткой. Миражом. Она — и вдруг невеста.

Когда-то Ника уже решила, что семейная жизнь ей не положена: ни один здравомыслящий мужчина не захочет провести с ней все свои годы. На меньшее она и сама соглашаться не собиралась.

Вероника Гончар действительно была некрасива. Здесь не помогала привычная оговорка про девушку, которой далеко до супермодели, зато она хорошенькая. Хорошенькой Ника не была; даже симпатичной её трудно было назвать. Она знала об этом с детства, но ходить с опущенной головой не привыкла и достоинства не теряла.

Одиночкой, замкнувшейся на своих переживаниях, она тоже не стала. Друзей хватало всегда, и им её внешность была безразлична. Конечно, встречались и другие сверстники — в школе, спортивной секции, повсюду, где собирались дети. Насмешливые взгляды и дурацкие прозвища давно перестали быть неожиданностью. Как и жалость, которую люди поделикатнее старались от неё скрывать.

Мама не раз обнимала плачущую дочь и убеждала:

— Никуша, тебе нужно научиться пропускать эти глупости мимо ушей. Когда человек говорит гадость, он себя выставляет в дурном свете. Тебя его слова хуже не делают.

Маленькой Нике такие утешения помогали мало. Позднее то ли выдержки прибавилось, то ли она привыкла и перестала придавать значение чужим мнениям, не заслуживавшим её слёз. Во всём остальном она была ничуть не хуже окружающих, а кое в чём заметно их превосходила.

Алгебру и геометрию, от которых большинство школьников готовы были бежать, Вероника осваивала без труда. Задания старших классов она щёлкала, как семечки, и уважение одноклассников завоевала прочно. А после победы в олимпиаде, где соревновались школьники со всей страны, её во всеуслышание назвали гордостью школы. Тут уж нашлись и завистники. Их бессильное шипение про нос, «как клюв у цапли», значило немного.

Дома Ника росла среди умных, интеллигентных людей, любивших и уважавших друг друга. Её мать Оксана, стройная миловидная женщина, работала участковым врачом районной поликлиники. Для всего многоквартирного дома она была местной достопримечательностью и последней инстанцией в вопросах здоровья.

Сама Оксана от такого всезнания изрядно страдала. Отказать в совете или помощи она не умела, и у Гончар постоянно толкались соседи: просили со слезами то осмотреть, то пощупать, то померить что-нибудь. Приносили назначения — пусть прочтёт, что там им выписали. Или спрашивали, куда теперь идти со своими болячками.

Владимира в доме знали не хуже, только обращались к нему с другими бедами. Инженер-механик по образованию и технарь от рождения, он умел разобраться с любой автомобильной поломкой. Порой хватало звука мотора: ещё не притронувшись к машине, Владимир уже понимал, что с ней случилось. Среди автолюбителей его слово имело немалый вес.

Соседи жили небогато. Кому повезло, те ездили на старых машинах, оставшихся от предыдущего поколения; ломались они уже в силу почтенных лет. Тут без Владимира Гончар было не обойтись. Много лет он отработал на автобазе, а потом решил пустить своё умение в дело и открыл маленькую ремонтную мастерскую.

Клиентов хватало с самого начала: заработанная за годы репутация продолжала работать на него. Однако дело так и оставалось небольшим ремонтным боксом. Предпринимательского азарта и желания организовывать чужую работу у Владимира не было вовсе — ему нравилось делать всё самому.

Семье заработанного доставало. Оксану устраивала трёхкомнатная квартира, дача со старыми яблонями и вишнями, которые ломались от возраста, и машина — ещё бодрая, хотя на поворотах уже поскрипывавшая. Но главное, рядом был любимый человек. Да, он ел приготовленную ею еду и благостно сопел на диване, делая вид, будто смотрит телевизор, хотя засыпал после вступительных титров. Только этим их совместная жизнь не исчерпывалась. Владимир и Оксана любили друг друга, им было хорошо рядом, и ни квартира побольше, ни машина поновее, ни более полные шкафы и холодильник не сделали бы их счастливее. Оба это понимали ясно.

Для полного счастья им не хватало только одного — ребёнка.

С появлением Ники тишина и покой из квартиры исчезли навсегда. Здоровая, деятельная, сообразительная малышка стала центром семейной жизни. Даже Барсик, до тех пор считавший себя главой дома и единственным существом, достойным всеобщих забот, с изумлением обнаружил, что его правление закончилось.

Освоившись на ногах, Никуша быстро оставила позади неуверенные первые шаги и нашла живую игрушку. Потрясённый такой бесцеремонностью кот поначалу позволял таскать себя за загривок. Потом опомнился, попробовал защищаться, а под конец махнул лапой. Маленькое существо, похожее на хозяйку, оказалось на редкость понятливым: вскоре девочка усвоила, что за дёрганье можно получить лапой, а иногда и царапину.

С возрастом любопытства у неё не убавилось, энергии тоже, только теперь всё это доставалось окружающему миру. Стареющий Барсик мог порадоваться: вместо приставаний к нему Ника занималась множеством других дел. Танцевала в ансамбле народного танца для малышей, разрисовывала фломастерами листы на маленьком мольберте, лихо брякала по клавишам полуигрушечного синтезатора. Без дела не сидела.

Постепенно одни занятия отпадали, другие становились ближе. В музыке девочка быстро разочаровалась и от инструментов отказалась категорически. От танцев со временем остались фотографии: маленькая Ника в чешках и бело-зелёном сарафане старательно изображала берёзку.

Мать с отцом позволяли ей выбирать то, что нравилось. И когда началась школа, подход не изменился. За отличными оценками её не гнали, в пример других детей не ставили, жить не учили. Любили и старались дать всё необходимое для счастья.

Она отвечала им такой же любовью. И всё-таки одна обида оставалась. Ника понимала её нелепость: родители ни в чём не виноваты. Но объяснить иначе свою внешность не могла и невольно обращала сожаления к ним. Это почти единственное, что омрачало её счастливые детские и юношеские годы.

Некрасивой она себя увидела рано. На случай, если бы сама не догадалась, в школе всегда находились охотники подсказать:

— Долгоносик, а ну дай подержаться за клюв!

И это ещё была одна из безобидных дразнилок. Силы и бойкости Веронике Гончар хватало, так что обидчикам доставалось — когда удавалось догнать. А дома она снова подходила к зеркалу и разглядывала себя. Нет, всё-таки не повезло.

Лоб занимал пол-лица; в классе его прозвали аэродромом. Само лицо — узкое, длинное, как огурец. Тонкие губы, бледные брови, вечно норовящие подняться куда-то вверх. И волосы под стать: жидкие прядки, сквозь которые видна кожа. Были бы хоть посветлее, возможно, это не так бросалось бы в глаза.

С цветом вышла отдельная несуразица. У папы русые волосы, у мамы — глубокого медово-пшеничного оттенка. От этого сочетания Нике досталось нечто тёмно-серое и невзрачное. А хуже всего был нос: длинный, с горбинкой, взявшейся неизвестно откуда. Безнадёжно.

Она взрослела, и вместе с ней росли разочарование и невольная обида. Почему они родили её такой? Единственному ребёнку — и ничего не передать из собственной внешности! Родители ведь были симпатичными людьми, хотя ослепительной красотой не отличались. А мама и вовсе хорошенькая.

Отец мог похвастаться светло-русыми волосами, большими карими глазами и тёмными ресницами. У матери — нежный овал лица, мягкие тонкие черты, аккуратный носик, высокие скулы. Кожа гладкая, чистая, с лёгким румянцем. Генетику они как раз начали проходить на биологии, и Нике казалось: по всем её законам у такой пары должен был родиться красивый ребёнок.

Вместо этого получилась она — семейное пугало. Будто собрала в себе всё, что остальные люди старались спрятать, не взяв у них ничего хорошего.

— Мам, ну как так вышло? — досадовала Ника, пытаясь придать волосам хоть немного пышности. — Ни на тебя не похожа, ни на папу. Это же несправедливо. Вот волосы: их ни причесать толком, ни уложить. Почему мне не достались твои? Густые, гладкие, в какой захочешь цвет крась. Да и мой цвет откуда взялся? Папа светло-русый, ты блондинка, а я мышь мышью. В кого?

— Никуш, я не слишком хорошо разбираюсь в наследственности, — отвечала Оксана. — Признаки ведь не всегда сразу детям передаются. Через поколение могут перескочить.

— Вот уж благодарю за такие прыжки. Со мной можно было без них обойтись. Прости, мам, но это удивительно: ни капельки от вас обоих во мне нет.

— Есть, неправда! — волновалась Оксана. — И от папы, и от меня. Никуша, да разве во внешности главное?

— Знаю, знаю, — решительно перебивала Ника. — Про внутреннюю красоту я всё слышала и помню. Только внешней мне тоже хотелось бы. Хоть немножко.

— Не знаю уже, как быть, — тихо жаловалась Оксана давней подруге, чья дочь училась с Никой в одном классе.

— Ника так переживает из-за своей внешности. В другом случае можно было бы подумать об операции, что-нибудь исправить. Но ты ведь знаешь: у Вероники с рождения аллергия на лекарства, а на анестетики особенно. Ей нельзя давать наркоз. Как же тут оперировать?

— Оксана, да не изводи ты себя, — принялась утешать её подруга. — По-моему, ты представляешь её отчаяние куда сильнее, чем оно есть. Ещё неизвестно, кто больше страдает: дочь или ты сама. Светка мне постоянно пересказывает, как Вероника втолковывает охотникам поговорить о красоте: в модели всем не податься, кому-то придётся и головой поработать. И, насколько я слышала, возражать ей обычно не берутся.

Подруга рассмеялась. Оксана тоже улыбнулась, но кошки на душе продолжали скрестись. За дочь она, конечно, была рада: та не позволяла ни хамству, ни жестокости заставить себя опустить голову. Даже отвечала порой, по материнскому разумению, резче, чем следовало. Училась Ника хорошо, а уж в точных науках с ней мало кто в школе мог сравниться.

Вернулось к ней и детское увлечение хореографией: два года подряд она ежедневно занималась в студии современного танца. Правда, после нескольких стирок насквозь мокрых футболок Оксана пересмотрела своё представление об этих занятиях. То, чем увлеклась дочь, гораздо больше напоминало спорт с основательной нагрузкой, нежели танцы, какими их представляла мать. Тело стало сильным, гибким, стройным; длинные мускулистые ноги и тонкая талия вполне заслуживали красивых нарядов.

Нарядов хватало. Владимир к тому времени превратил свой ремонтный бокс в небольшую автомастерскую, и заработок позволял хорошо содержать семью. Ника могла одеваться модно; не приходилось ей обходиться и без прочих вещей, с которыми подростку легче чувствовать себя уверенно.

— Если бы разрешалось никогда не показывать людям лицо, успех мне был бы обеспечен, — спокойно шутила Вероника, хотя горечь в этой шутке всё-таки оставалась.

После школы она выбрала архитектурный институт. Любимые алгебра с геометрией, интересная профессия с хорошими перспективами — всё это привлекало её. Но была ещё одна причина: технический вуз представлялся ей местом особенной серьёзности. Среди высшей математики, инженерии и объёмной графики людям, наверное, будет недосуг разглядывать чужие носы и лбы, оценивать, достаточно ли пышно лежат волосы.

В общем, надежда оправдалась. Уважение сокурсников Вероника завоевала быстро, учёба давалась ей успешно и доставляла удовольствие. А рядом кипела другая жизнь, за которой она украдкой наблюдала: кто-то ухаживал, кто-то влюблялся, за горячими признаниями следовали столь же бурные ссоры и расставания. Случались даже поспешные ранние свадьбы. Саму Нику всё это обходило стороной, и удивляться она не собиралась.

Один за другим обзаводились семьями бывшие одноклассники, ребята из института, соседи по старому дому, где Гончары прожили много лет, дети родительских друзей. Женились и выходили замуж, казалось, все. Ну и пускай. Подумаешь! Не больно-то ей кто-нибудь нужен.

Эта понятная, предсказуемая, временами скучноватая жизнь вдруг изменилась. Началось всё с давней мечты — научиться водить.

В машине Нику привлекала далеко не одна возможность быстро попасть куда нужно. Свобода, независимость, а главное, уверенность в себе — вот чего ей недоставало. Она представляла, как непринуждённо подойдёт к автомобилю, изящно сядет, подберёт ноги, откинет волосы. Затем опустит на лицо тёмные очки, заставит двигатель эффектно рявкнуть и рванёт с места.

Ещё подростком она завистливо провожала взглядами женщин за рулём. Им, по её убеждению, вовсе не требовалась красота: хватало смелости и уверенности. Вот выскочила из ярко-красной иномарки стильная брюнетка, скрылась в магазине, а девочка всё смотрела ей вслед. Вырастет — непременно выучится водить и станет такой же.

Через несколько минут женщина вернулась, и оказалось, что лицом она совсем некрасива. Для Ники это стало ещё одним подтверждением: автомобиль наделяет свою хозяйку особенным сиянием, за которым уже не различить её недостатков. Решено. Когда вырастет, обязательно сядет за руль.

Как только позволил возраст, Вероника записалась на курсы. С теорией разобралась, перешла к практике — и тут обнаружилась истина, ради которой большинству людей вовсе не нужно было учиться. Одним вождение даётся от природы, другим чего-то для него не доложили.

Комплект у всех вроде одинаковый: голова, руки, ноги, глаза, уши и остальные органы чувств. Только одни за рулём успевают услышать, увидеть, оценить обстановку, принять решение и сделать всё необходимое. Другие словно разом теряют и зрение, и слух. Или ещё хуже: звуки с картинками сбиваются в кашу, а скованный страхом мозг не способен ничего в ней разобрать. Куда уж ему заставить напряжённые до судорог руки и ноги двигаться как следует.

В такой ситуации разумнее было бы уступить водительское место тем, кто с ним справляется, и беззаботно пользоваться удобствами вечного пассажира. Но Ника, явно принадлежавшая к обделённым, от мечты не отступалась. Урок за уроком она садилась за руль, а инструктор с терпеливой, уже усталой иронией заводил привычное:

— Никуся, всё приготовили? Ничего не упустили?

Вероника испуганно ойкала, принималась зачем-то ощупывать волосы и растерянно моргала. Инструктор страдальчески вздыхал. Лишь тогда до неё доходило, что следовало пристегнуть ремень и настроить зеркало заднего вида.

Будто бы водительское сиденье в несколько десятков раз убавляло ей ума. За пределами машины та же самая девушка заканчивала четвёртый курс архитектурного факультета, успешно осваивала начертательную геометрию, методологию проектирования, композиционное моделирование и экономику строительных решений. Без пространственного мышления, высшей математики, быстрых и сложных расчётов там делать было нечего.

Совсем недавно она блестяще защитила курсовую, посвящённую проекту многоэтажного жилого здания, где использовались энергоэффективные технологии и параметрический дизайн сложных архитектурных форм. А в машине переставала различать правое и левое, смешивала педали с рычагами и даже спустя неделю практики раз за разом давила на газ, не включив передачу. Если же передачу удавалось вспомнить, автомобиль всё равно оставался на месте. Про ручной тормоз она забывала наверняка.

Инструктор удивлённо мотал головой, вздыхал и ехидничал:

— Вероника, скажите-ка, что за знак остался у нас позади? Нехорошо… Придётся вам припарковаться, выйти и посмотреть. На знаки полагается обращать внимание, уважаемая.

Последнее слово звучало откровенной насмешкой. Ника останавливала машину, отлепляла от руля вспотевшие ладони и обречённо плелась разглядывать пропущенный знак.

— Ника, брось ты это дело, — уговаривали родители, переживавшие каждую неудачу вместе с ней. — Зачем себя так мучить? Ну не даётся тебе вождение.

В ответ она лишь упрямо мотала головой и продолжала переламывать свою незадачливую судьбу. Теоретический экзамен сдала с первой попытки, без труда. Зато практический превратился в неравный бой.

Пересдачи шли одна за другой. Сменявшиеся инспекторы уже встречали Веронику Гончар как родную, улыбались ей и искренне болели за неё. Она и краснеть от стыда перестала. Оставалось уповать, что великое событие всё же произойдёт прежде, чем она доживёт до возраста, в котором права, чего доброго, выдавать по закону уже нельзя.

И одна из пересдач вдруг оказалась удачной. Ни разу Ника не заглохла, на разметку не наехала, в нужный ряд перестроилась ловко. Даже указала правый поворот, хотя руку так и тянуло включить левый.

— Никуся, поздравляю! — Инспектор дорожной полиции радовался от души; в широкой улыбке чувствовалось немалое облегчение. — У нас у всех сегодня знаменательный день.

Заветный прямоугольник пластика наконец достался ей. Вероника немного успокоилась, но зазнаваться не стала: до настоящего умения водить ей было как до луны пешком. Учиться предстояло именно теперь.

— Пап, поможешь мне? Хочу ведь не только права иметь, а водить как следует.

— Ещё спрашиваешь, доченька! — Владимир расплылся в улыбке. — Солнышко, после моих уроков ты так поедешь, что нынешним автошколам останется только бледнеть от зависти.

Бледнеть, однако, пришлось ученице. Стоило Владимиру занять пассажирское место, как добрый, мягкий, улыбчивый отец становился совсем другим человеком. Неопытность и бестолковость дочери меняли его на глазах. Через подобную науку проходило немало начинающих автомобилисток, доверившихся мужьям, отцам, братьям и прочим родичам-мужчинам.

Ника по неопытности бросала педаль газа, машина дёргалась, а вместе с ней вздрагивал и Владимир. Он сердито сопел, ворчал, затем, разогревшись вместе с двигателем, уже в полный голос возмущался. Доставалось и Никиной непонятливости, и всем женщинам, которым, по его словам, вождение не давалось вообще.

— Ты куда её ведёшь?! — вопил он, едва автомобиль уходил немного в сторону. — Да что ж ты творишь! Коробку мне угробишь!

— Спасибо, пап. Дальше уж я сама, — вежливо сказала перепуганная, оглохшая от крика дочь и осторожно закрыла автомобильную дверь.

— И кому пришло в голову дать тебе права! — донеслось вслед.

Она сидела у себя в комнате и обиженно сопела, когда в дверях робко показалась отцовская голова. Владимир взглянул на неё, будто просил разрешения, вошёл и опустился рядом. Обнял за плечи.

— Никуш, солнышко, не сердись на старого дурака. Сам не пойму, что на меня нашло, — пробормотал он. — Слушай, придумал. Дам-ка я тебе машину. В гараже одна стоит, старенькая, зато лёгкая в управлении, шустрая — считай, на месте разворачивается. Завтра пригоню, будешь ездить без спешки, упражняться сколько надо. Подойдёт? Или хочешь ещё раз со мной попробовать? Обещаю тебе, я…

— Нет, папуля, спасибо! — Ника вздрогнула, потом улыбнулась. — А вот машину ты хорошо придумал. Лучше я сама, спокойно.

На другой день ей торжественно выдали сначала ключи, затем автомобиль. Иномарка была заслуженная, но бодрая. Нике даже почудилось, будто та подмигивает фарой и беззвучно подбадривает: «Не бойся. Мы с тобой справимся».

Ранним утром, по холодку, пока улицы ещё пустовали, начинающая автоледи выехала за город. На старом заброшенном автодроме она провела весь выходной. Терпеливо отрабатывала движение с места, остановку точно перед обозначенной линией, правый и левый поворот с правильным сигналом. И наконец ухватила за хвост ускользавшую уверенность: получится у неё, обязательно!

Теперь оставалось проделать то же самое на городских улицах. Вот тогда все узнают Веронику Гончар! Повеселевшая Ника взглянула на вечернее солнце — оно и само словно утомилось за день — и уселась на своё вполне законное место водителя. Сейчас она с шиком подкатит к подъезду. Ещё и посигналит, чтобы кое-кому, кто не слишком-то верил в её способности, стало стыдно.

Она радостно хмыкнула, повернула ключ и удивлённо наклонила голову. Привычного урчания не последовало: машина издала несколько глухих странных звуков и умолкла. Ника попробовала снова, потом ещё. Губы у неё зашевелились, словно и так можно было помочь автомобилю очнуться. В ответ — тишина.

— Вот и влипла, — заключила она, глядя на погасший телефон: заряд кончился совсем.

Страх пока был негромким, но уже ощутимым; он словно полз по щеке, щекоча и покалывая. Папе она даже не сообщила, куда собирается. Может, он встревожится, начнёт рассуждать и догадается, где искать непутёвую дочь, решившую побыть независимой автоледи. Но и на такую догадку потребуется время.

А она сидела посреди огромного автодрома, через старое покрытие которого пробились трава и маленькие деревца. С каждой минутой место казалось всё более глухим и заброшенным. В густеющих летних сумерках незаметные днём вещи росли и становились угрожающими. По краям площадки высились тёмные деревья, и тени от них ползли к машине как живые.

В развалинах кирпичной постройки что-то шуршало и двигалось. Ржавая эстакада посреди автодрома теперь напоминала затаившегося зверя. С её живым воображением недолго было почувствовать себя посреди мира после катастрофы. Большой город находился совсем рядом, трасса — в нескольких километрах, но ни городского гула, ни шума дороги почему-то не доносилось.

Хватит выдумывать ужасы. Надо запереть машину и идти к дороге. Ника принялась выполнять собственный смелый замысел и успела отойти на добрых 50 шагов.

Через несколько минут она уже метнулась обратно. Забилась в салон, заблокировала двери, сжалась в комочек и слушала тяжёлый, сбивчивый стук своего сердца. Хватило нескольких мелькнувших в кустах теней: ей показалось, будто они только её и поджидали.

Господи, что же теперь делать? Как страшно… Вот и научилась ездить. Похоже, воспользоваться этим умением больше не придётся.

Она не знала, сколько времени просидела так, зажмурившись и не смея поднять голову. Всё ждала: сейчас стукнут в стекло прямо над ней, а затем туда заглянет кто-нибудь ужасный.

И стукнули.

Не так громко, как мерещилось, даже деликатно. Зато настойчиво. Стук повторялся, и Ника всё-таки заставила себя посмотреть вверх. За окном действительно было человеческое лицо. Она прищурилась: ни перекошенной гримасы, ни оскаленного рта, ни вытаращенных глаз. Обыкновенное лицо, пожалуй, даже симпатичное. Незнакомец улыбался — спокойно, по-доброму.

Переведя дыхание, Ника приоткрыла окно.

— Вы там в порядке? А то я уже волноваться начал, всякое бывает. Что сидим? Отдыхаете или как?

— Скорее уж «или как», — выпалила она. — Не могу отсюда уехать. Машина не заводится, сломалось что-то, наверное.

— Тогда капот открывайте. Если, конечно, вы не собирались здесь до утра оставаться, — весело предложил незнакомец.

— Да нет же, вовсе не собиралась, — пробормотала Ника.

После пережитого страха чувство юмора, похоже, ей отказало. Зато у незнакомца с ним всё обстояло прекрасно. Он склонился над капотом:

— Вот уж не ожидал в такой глуши встретить этакое чудо! А имя у чуда есть?

— Ой, модель я точно не вспомню. Иномарка… — растерялась она.

Старая машина, местами тронутая рыжиной ржавчины, никак не тянула, по Никиному разумению, на чудо.

— Вообще-то я хозяйку имел в виду, а не автомобиль.

Он посмотрел на неё поверх машины, смущённо улыбнулся и снова скрылся в её недрах. Оттуда вскоре послышалось:

— Потрясающе, ничего подобного ещё не встречал! Вот бы выяснить, сколько ей лет.

— 22, — почему-то обрадованно сообщила Ника.

Такой неприкрыто лицемерный комплимент ещё надо было переварить. Парень явно перестарался со своими восторгами. Но тут над капотом вновь появилось его удивлённое лицо.

— Да быть того не может, — он покачал головой. — Меньше тридцати здесь никак не дашь, а скорее и все 35. Сразу ведь заметно.

Этого стерпеть Вероника уже не могла. Пусть она не красавица, но заявлять ей прямо в лицо, будто она выглядит вдвое старше! До такого хамства никто прежде не доходил.

— Вы что себе позволяете? Я вообще-то на четвёртом курсе учусь! И знаете…

— Так я об автомобиле, — мягко перебил он и расхохотался.

Минуты спустя они уже сидели рядом на старой эстакаде. Подсохший бутерброд честно разделили пополам и жевали за разговором обо всём сразу и ни о чём определённом. Впервые, беседуя с молодым человеком, Ника не подбирала слова и не думала о том, как выглядит.

Непонятно каким образом, но она чувствовала: она ему нравится. Такая, какая есть, — с длинным носом, волосами, за день слипшимися в сосульки, и бровями, некстати взлетающими вверх. Незнакомца, случайно заметившего её на автодроме и подошедшего к машине, звали Артём.

На автодроме он оказался случайно: проезжая мимо, увидел посреди пустого пространства одинокую машину. Её фары едва светились.

— Ты аккумулятор разрядила, вот и вся поломка, — объяснил Артём. — Сейчас немного подзарядим тебя… твою машину, хотел сказать, и можно ехать. Только, Вероника, давай я тебя провожу. Во-первых, не придётся за тебя беспокоиться, а во-вторых… — Он запнулся, выдержал паузу и уже твёрдо закончил: — Во-вторых, мне хочется узнать твой адрес.

— А для чего тебе мой адрес? — удивилась Ника.

— Вот это вопрос! — Теперь удивился он. — Встретил наконец девушку, которая с первого взгляда понравилась. Хочу ещё с ней повидаться. А понравился ли ей сам, понятия не имею. Может, она ни телефона, ни адреса мне не даст. Ну не кретин же я — упускать возможность узнать, где её искать!

Ника улыбнулась, всё ещё неуверенно, и оглянулась: словно девушка, о которой он говорил с таким увлечением, находилась где-то рядом.

Артём сел в свою машину и всю дорогу держался позади, не приближаясь вплотную. Ника вела старенькую машину к дому и улыбалась, сама не понимая, отчего ей так легко. Случайная встреча на автодроме, слова Артёма, его неожиданное признание — всё это перемешалось с новым, непривычным ощущением. Обычно за рулём она помнила только собственные ошибки: как путает передачи, не тот включает поворотник, теряет габариты и снова оказывается на разметке. Теперь же ни о чём таком она даже не вспомнила.

К дому она домчалась лихо, без колебаний поставила машину у края тротуара и выпорхнула из-за руля. Обычно даже выбраться с водительского места у неё получалось как-то нескладно, а тут — такая лёгкость.

— Так это ты называла «плохо вожу»? — Артём тоже вышел и теперь улыбался ей. — Понятно, кокетничала. Решила прикинуться неумёхой, чтобы я помогал. А я ведь сразу заподозрил! Для начинающей ты водишь замечательно. И это не комплимент невежды: я кандидат в мастера по автоспорту, кое-что понимаю. Похоже, тебе вообще учитель не требуется. Я тоже. Печально, конечно… Получается, завтра нам незачем встречаться.

— Это ещё почему? Ничего не отменяется! — выпалила Ника и, опомнившись, покраснела.

О завтрашней встрече они успели условиться ещё на автодроме. Узнав, зачем она забралась туда и как просидела до позднего вечера, Артём предложил дать ей пару уроков. Отказываться от этой договорённости Ника вовсе не собиралась.

— Значит, увидимся? Отлично. Только можно ведь обойтись без автодрома. Пойдёшь со мной в кино? Или в кафе, в клуб… Да куда захочешь.

Куда идти и чем заниматься, Артёму, похоже, и правда было безразлично. Ника заметила это быстро: в кино, в кафе, в клубе он словно не видел никого, кроме неё. Он слушал каждое её слово, смотрел на неё так, будто всё вокруг существовало лишь где-то по краям. А когда Ника замолкала, Тёма не спешил заполнить паузу — просто оставался рядом со спокойным лицом, словно подсвеченным изнутри.

Проверить свою догадку она решила после кино.

— Тёма, а что там в конце получилось?

— В конце чего? — Он посмотрел на неё с изумлением.

— Фильма. Мы же только что его смотрели, — серьёзно пояснила Ника.

Он оглянулся туда, куда она показывала, улыбнулся и пожал плечами.

— А, фильма… Чёрт его разберёт. Наверное, всё у них наладилось к финалу.

— Тот, главный, темноволосый, надо думать, женился на той, светленькой? — ехидно помогла она.

— Именно! На светленькой. Поженились и зажили так счастливо, что дальше некуда. Как я. Особенно если ты согласишься стать моей женой.

Артём смотрел на неё довольно долго. Ника не сразу поняла, что разговор уже не о героях фильма: замуж только что позвали её.

Владимир и Оксана приняли его без малейших оговорок. Эта поспешность даже слегка задела Нику.

— Что вы в него сразу вцепились? — ворчала она. — В первый же день уже родным объявили. Так и ждали, кому меня поскорее сплавить? Пришёл первый желающий — и вы растаяли?

— Угадала! — с готовностью подхватил отец. — Сбудем тебя с рук и наконец-то поживём с мамой для себя.

— Для такого удовольствия мне скорее тебя сбыть надо, дорогой, — засмеялась Оксана. — А если без шуток, Никуш, Тёма хороший. И любит тебя. Тут незачем годами присматриваться, одного взгляда достаточно. Твой отец, между прочим, когда ухаживал за мной, тоже долго не церемонился.

— Никуля, можешь не сомневаться, отличный он мужик, — поддержал Владимир. — А в машинах разбирается — вундеркинд! Мне, бывает, надо всё до нутра разворотить, прежде чем пойму, в чём дело. Этот же паршивец как рентген, насквозь просвечивает. И гонщик какой! Он согласился за наш автоклуб выступать, в гонках участвовать будет. Каково?

— Нашёл чему радоваться, — сердито отозвалась Оксана. — Я ещё постараюсь его отговорить. У нас, между прочим, свадьба намечается. Хотелось бы получить к ней жениха целым и невредимым.

Так что с родителями всё устроилось без затруднений. Но куда важнее было другое: самой Нике рядом с Тёмой было удивительно хорошо.

А с платьем она теперь решила поступить проще. Завтра приведёт его в салон, и пусть укажет пальцем, какое покупать. Ему ведь придётся смотреть на этот наряд гораздо дольше, чем ей. Вот пусть и выберет — такое, чтобы перед людьми не стыдно было.

Довольная найденным выходом, Ника заглянула в отцовскую мастерскую. Последнее время Артёма там можно было застать едва ли не постоянно. Отцовский помощник Ромка, вечно чем-нибудь занятый, деловито размазал по лицу какую-то грязь и махнул в сторону кабинета. Сам себя Ромка величал заместителем генерального директора, но торжественный титул к нему не приставал. Да и кабинетик Владимира называли офисом исключительно в шутку.

Дверь оставалась приоткрытой. Подойдя, Ника услышала Тёму:

— Владимир Степанович, мне надо обсудить с вами кое-что важное. — Первые слова дались ему неуверенно, но голос быстро окреп. — Я всё взвесил, долго думал. Всё-таки придётся отказаться.

Оказывается, у них с папой есть какие-то дела, о которых она не знает. Ника с удивлением взялась за ручку, собираясь войти, но следующие слова остановили её.

— Понимаю, это непорядочно. Подвожу и вас, и остальных, да и себя тоже. Может, вы меня предателем сочтёте. Но уж лучше сейчас, пока ещё можно что-то изменить. Извините, я не согласен. Сам не понимаю, куда смотрел, когда во всё это ввязывался. Участвовать во всём этом я не буду. Простите и не держите зла.

— Ты серьёзно? Меньше месяца осталось! — От ответа отца Ника едва устояла на ногах. — Ты соображаешь, что теперь всем нам делать? Или для тебя это забава? Хорош же ты, зятёк! — Последнее слово Владимир выделил особенно. — Объясни хотя бы, что произошло. Чем она тебя не устраивает? Ну да, не красавица. Чего уж притворяться.

— Вот и не будем притворяться, Владимир Степанович. «Не красавица» — слишком мягко. Причём внешность тут ещё не самое важное. У неё и состояние так себе.

— С ума сошёл? — изумился отец. — Как это — так себе? Да она девочка!

— Ну, почти девочка! — вскрикнул Артём. — Знаете что, Владимир Степанович, со своей почти девочкой возитесь сами.

— Погоди, не горячись, — Владимир явно пытался успокоить его. — Ты ведь с самого начала всё видел, всё знал. Столько времени уделил, всем доволен был. Восхищался даже, я помню. Сам напросился, а теперь отступаешь? О чём раньше думал, когда соглашался?

— Дурак был, вот и всё. И вы, уважаемый Владимир Степанович, мне изрядно мозги запудрили, если уж начистоту. Теперь опомнился. Глупость это. Для серьёзного дела требуется иной вариант — поновее и поинтереснее, чтобы перед людьми не стыдиться. Да я с вашей красавицей лишь осрамлюсь! Мне моя репутация дорога. И знаете что…

Продолжения Ника не услышала. Осторожно отступая, она выбралась из мастерской и прикрыла за собой дверь.

На лавочке Ника пыталась понять, что с ней происходит, перебирала собственные ощущения — и ничего не находила. Ни мыслей, ни чувств: в голове стояла полная пустота. Только руки вдруг начали мёрзнуть так сильно, словно июльское тепло исчезло, ударил трескучий мороз, а она вышла без варежек. Ника прижала заледеневшие ладони к горячим щекам и от этого резкого контраста понемногу пришла в себя.

Самые близкие, самые дорогие ей люди предали её. От этой мысли было страшно. А ещё страшнее — вспомнить, какими словами отец и Тёма перебирали её достоинства. Вернее, недостатки.

Принять это она не сможет. И пытаться не станет, иначе сойдёт с ума. Но и сидеть молча, страдать, глотать слёзы тоже не будет. Сейчас вернётся и скажет обоим в лицо всё, что думает. Особенно отцу. Артём всё-таки чужой человек — как ни тяжело было теперь называть его чужим. Но папа… от него она такого не могла ждать.

Ника решительно поднялась, качнулась и тут же села обратно. Ноги подломились, будто из них вынули все кости.

— А ты чего здесь устроилась? — Знакомый голос больно отозвался в ней.

Артём сел рядом, взял её руку обеими ладонями. Ника резко выдернула её и вскочила. Он удивился.

— Никуш, тут же сырость. Вон как руки замёрзли. Ещё простынешь, а мне зачем сопливая невеста?

— И правда, зачем? — Ника вскинула брови и криво ухмыльнулась. — Не красавица, состояние так себе, а тут ещё из носа потечёт. Картина маслом! Знаешь, не надо мучиться. Я тебя освобождаю.

— От чего освобождаешь? — не понял Артём.

— От всего! — крикнула она. — От меня. От свадьбы. Или ты говоришь «от участия во всём этом»? За репутацию не беспокойся. Краснеть перед людьми тебе не придётся.

— Ника, я не понимаю, о чём ты, — растерянно сказал он.

— Что за крики? — послышался голос Владимира Степановича. — Первую супружескую ссору репетируете? Не рано взялись? Впрочем, правильно, заранее попробовать полезно. Лучше до свадьбы, чем после.

— А вот и главный советчик! — Ника круто повернулась к отцу. — Ну что, уже присмотрел кого-нибудь вместо своей уродливой дочери? Нашёл вариант свежее и поинтереснее? Не знала, папочка, что у тебя ещё и талант сводника.

— Тёма, ты хоть что-нибудь понял? — Владимир растерянно посмотрел на будущего зятя. Тот был поражён не меньше.

— Да хватит вам притворяться! — Ника махнула рукой, горько усмехнувшись. — Я полчаса назад слышала, о чём вы говорили в мастерской. Как же вы могли?

Мужчины взглянули друг на друга — и разом расхохотались. Смех был такой громкий, что в окнах нижних этажей показались любопытные лица. С ближайшей берёзы, возмущённо галдя, взлетела целая птичья стая.

— Вам весело? — Ника смотрела на них с изумлением.

— Ещё как, — выговорил Тёма, вытирая выступившие слёзы.

Отцу, судя по всему, было ничуть не легче. Наконец смех стал стихать. Владимир ещё раз всхлипнул.

— Ну и выдумщица ты, дочь! Надо же до такого додуматься. Ника, Ника… За такие мысли обо мне да за то, что Тёмку подлецом объявила, всыпать бы тебе ремнём по первое число. Как тебе в голову это пришло?

Она растерялась. Отец должен был сгореть от стыда, а вместо этого укорял её. Но ведь она всё слышала — собственными ушами! Слышала, как они обсуждают её сомнительные достоинства. Ника беспомощно посмотрела на него, и Владимир понял невысказанный вопрос.

— Слышала, верю. А почему решила, что речь о тебе? Всегда ведь умницей была, Ника. И вдруг такое о нас подумала!

— А о ком ещё мне было думать? Кого вы называли не красавицей? У кого состояние так себе?

— У машины! — Он едва удержался, чтобы снова не расхохотаться. — Я уговорил Тёмку выступить на городских соревнованиях. На машине нашего автоклуба. До гонки осталось совсем немного, а этот пижон сдаёт назад: машина ему не по вкусу! Боится всех нас опозорить. Много он понимает, салага. Кузовщина, согласен, не ахти, зато двигатель…

Владимир с азартом расписывал достоинства машины и попутно продолжал честить будущего зятя. Ника закрыла глаза. В ту же минуту на её плечи легли Тёмины руки, и она почувствовала: ему неважно, какой у неё нос, в каком платье она выйдет замуж и куда заведёт его нелёгкая участь жениха во время свадьбы. Он был рядом с ней — и этого оказалось достаточно. Ника почувствовала счастье.

— Тёма, прости меня, — прошептала она. — Хотя мне, наверное, есть оправдание. Говорят, женщины иногда глупеют, когда у них…

Она замялась. Артём вздрогнул, на миг застыл, потом подхватил её в охапку и закружил.

— Ура! У нас будет малыш! — кричал он так, что соседи, успевшие отойти от окон, снова показались за стёклами.

— Так, Артём, слушай сюда, — заговорил отец. — С соревнований я тебя снимаю. Сам. Зятем ещё мог бы рискнуть, куда ни шло. Но отцом моего будущего внука — уж извини!