Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

Карандаш Марины постучал по клеёнчатой обложке.

— Журналом. Вы сами писали о тумане в голове, о бумагах, которых не помнили. Медицинскими документами. Возможно, косой. Если анализ покажет, что именно в те месяцы вы получали средство для обездвиживания животных, суд вряд ли сочтёт, что вы внимательно читали кредитный договор.

— Сколько времени у нас есть?

— Год с момента, когда стало известно о случившемся. Вы узнали в августе. Срок есть, но откладывать нельзя: участок продают. — Она взяла чистый лист. — Сегодня готовим три обращения. Первое — в полицию. Второе вы собственноручно направите в министерство, выдавшее грант. Сообщите, что три года хозяйством не управляете, деньги тратили без вашего ведома, попросите проверить. Проверять будут и вас, приятного мало. Но если первой обратитесь вы, останетесь заявителем. Если первыми обратятся они — обвиняемой.

— А третье?

— Просим суд запретить любые действия с участком до окончания спора. Нужно сделать продажу невозможной. Иначе остальные усилия ничего не дадут.

До вечера Марина диктовала заявления, а Ирина записывала от руки. Под конец от усталости буквы начали сползать, как в кредитном договоре.

Дело попало к следователю Елене, женщине лет сорока, с прямой спиной. Подписывая протокол, она повернула руку, и Ирина заметила часы: циферблат смотрел внутрь запястья. Елена, как и Марина, выслушала её молча, до конца.

— Кто знает о вашем отъезде и о том, где вы находитесь?

— Соседка и её брат. Больше никто.

— Передайте мне телефон сына. И пока не звоните с него.

— Там мои фотографии.

— При вас скопирую и верну. — Елена посмотрела на Ирину. — Нужно, чтобы вы понимали: если рассказанное правда, сегодня к вечеру те, кто три года с вами это делал, обнаружат ваше отсутствие. Впереди у них целая ночь. Как они поступят?

Ирина подумала.

— Избавятся от коробки.

— Поэтому завтра с утра едем проводить обыск. С понятыми.

В комнатке у сестры Богдана на стене висел ковёр. Здесь, в посёлке у тракта, Ирина провела ночь, так и не заснув: перед глазами стоял бабушкин погреб с лампочкой под сводом, а потом представлялось, как жестяная коробка из-под печенья летит в реку.

Телефон Макса остался у следователя. Около полуночи хозяйка постучала: ей звонили, просили позвать Ирину. В трубке раздался голос Виктора.

— Ира, Ира, куда ты делась? — В его голосе слышался испуг, а не злость.

— У людей я.

— Ира, ну что ты устроила? Мать слегла, сердце прихватило. Ты как уехала-то? Ногами?

Он долго молчал. Когда заговорил снова, голос сел, стал другим.

— Ира, возвращайся. Договоримся, всё уладим по-хорошему. Ты слышишь? Я объясню тебе, ты ведь не понимаешь.

— Виктор, ты мне три года по вечерам чашку подавал.

— Я не знал! — От крика у неё зазвенело в ухе. — Не знал я, Ира. Считал, что лекарство. Мать так сказала. Она фельдшер, откуда мне…

Тут он осёкся на полуслове — будто сам услышал, как это звучит.

— Макса оставьте в покое, — сказала Ирина. — Делайте что угодно, только его не трогайте. Слышишь?

Она закончила разговор.

Утром в село въехали две машины. По распоряжению Елены Ирина осталась сзади в салоне. Через ветровое стекло ей была видна тропинка, пересекавшая два огорода. По ней шли следователь и участковый Андрей Лисовский; его блокнот на пружине стягивала резинка, вырезанная из велосипедной камеры. За ними двигались двое понятых — учитель труда и соседка с нижней улицы.

Оксана Степановна появилась на крыльце в прежнем халате и пошла следом. Заговорила ещё издали, громко, на всю улицу: пусть соседи слышат, какая у неё больная невестка, что бывает с людьми от долгого лежания. Вот этими руками она три года кормила её с ложки, а в ответ никакой благодарности.

Люди спустились за склон. Ирина считала про себя, сидя в машине; минуты тянулись под непрерывный лай домашней собаки. Лишь через 40 минут наверху показался участковый и подал знак водителю. Ирину проводили в погреб.

При свете лампочки она увидела на нижней полке расстеленную бумагу, а на ней — открытую коробку. Три тёмных пузырька и маленькая, в четверть листа, сшитая ниткой тетрадь оставались внутри. Оксана Степановна выпрямилась у кадок. Виктор стоял возле входа, здесь же были понятые…