Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

— Я останусь с мамой, — сказал Макс.

Его спросили, не страшно ли ему, что мать опять заболеет. Он подумал, прежде чем ответить.

— Она не болела. Ей давали.

Женщина со стрекозой-брошью после этих слов долго молчала.

Ещё месяц спустя Максим принёс матери лист из старой тетради для рисования, сложенный вчетверо. На нём были дом, яблоня с кривым стволом и солнце, помещённое в угол. Возле крыльца — бабушка, в стороне — отец, посередине — мальчик. А мать стояла. Тот самый рисунок.

— Два года его прятал, — сказал Макс. — Бабушка велела больше так не рисовать: тебе будто бы обидно будет. А я ничего переделывать не захотел.

В сельских рассказах её выздоровление укладывалось в несколько слов: поднялась и пошла. У самой Ирины на это ушло полтора года. Долгая, однообразная, тяжёлая работа — без той красоты, которую ей придавали чужие рассказы.

Начинала она между брусьями реабилитационного отделения в дальнем городе. По направлению её положили туда на три недели. Худощавый инструктор с обкусанными ногтями ставил её между опорами и задавал ритм:

— Раз, два. Раз, два.

Первая неделя закончилась восемью пройденными метрами. К концу третьей получалось уже 40 м, но дважды на этом пути приходилось останавливаться. После выписки занятия продолжились в съёмной комнате, где их никто не видел.

К щиколоткам Ирина привязывала мешочки с горохом; лёжа поднимала ноги и считала. Со стула училась вставать, не помогая себе руками: сперва 15 раз, позднее — 30. Коридор проходила между стенами, едва касаясь пальцами обоев. Потом отрывала руку и заставляла себя сделать два шага без поддержки.

С левой ногой всё давалось труднее, чем с правой. Так остаётся и сейчас: к вечеру она начинает волочиться. Устав, Ирина берёт палку и, наверное, уже никогда совсем с ней не расстанется.

Память тоже возвращалась медленно. Почти год после того августа случалось выйти в сени и забыть зачем, рассказать что-нибудь, а потом повторить. Врач объяснял, что это бывает, что восстановлению нужно время. Она позволяла себе восстанавливаться столько, сколько требовалось. На жалость к себе времени не оставалось.

Весной началось взыскание долга. Суд разделил возврат неосновательно полученных денег, однако от одной цифры Ирининой доли хотелось лечь. Дожидаться судебного исполнителя дома она не стала — пошла сама.

— Платить я буду. Объясните только, как вносить каждый месяц понемногу, чтобы и на сына оставалось.

За столом сидела молодая женщина; рядом с ней стоял портрет собаки. Она рассказала, как подать заявление о рассрочке и сохранить прожиточный минимум. Эти платежи продолжаются до сих пор. Если ничто не помешает, Ирине осталось платить чуть больше двух лет.

В мае она открыла погреб. Сначала пришлось заняться бабушкиным домом: с осени его синие наличники скрывались за досками. Ирина сняла доски с окон, вымыла полы, растопила печь. Потом три дня сидела на крыльце — входить в дом было больно.

Лишь после этого спустилась вниз. Купленная на грант нержавеющая ванна никуда не делась: имущество описали, но из хозяйства не забрали. Стеллажи, поставленные Оксаной Степановной, Ирина разобрала, доски унесла в сарай. Для ниши, где прежде хранилась жестяная коробка, принесла с реки глину, набрала песка. Заложила отверстие камнем и сама заштукатурила, работая на корточках, пока не свело спину.

Самой тяжёлой потерей оказалась закваска. Бабушкину сыворотку в семье сохраняли ещё с довоенного времени: подкармливали, переливали, при переездах везли бидон на телеге. Три года хозяйничения Оксаны Степановны оборвали это. Сыворотку перестали вести — сухие пакетики покупать было проще. Ирина сидела одна в пустом погребе и плакала о погибшей закваске сильнее, чем плакала в суде, даже когда слушала приговор.

Потом она отправилась в село за рекой, к Тамаре Васильевне. Старухе было уже под 90.

— Закваску ищешь? Да у меня от Галины Игоревны осталась. Отлила она мне в семидесятых, год уж не скажу, когда моя корова болела. С тех пор и веду. Сейчас-то кому она нужна?

В июне на полку легла первая новая головка. Закваску дала Тамара Васильевна, а молоко у Ирины было собственное: одну корову она купила на деньги, занятые у Светланы. В этот раз соседка переспорить себя не позволила.

Клеймо отыскалось в сундуке. Липовая дощечка потрескалась, но уцелела. Вдавив дату закладки в ещё мягкую корку, Ирина опустилась на пол возле полки и, наверное, полчаса смотрела на сыр…