Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

Когда старый журнал перестал быть нужен как вещественное доказательство, его отдали со штампом на клеёнчатой обложке. Он снова занял полку у двери. Для новых записей Ирина завела другую тетрадь, а эту оставила рядом. Иногда открывала первые страницы — те, где её почерк ещё оставался округлым.

Через год у неё было уже четыре работницы. Первой пришла Светлана: ушла с почты, поначалу помогала, потом стала работать. Следом появилась её племянница Зоя, выучившаяся на технолога. Затем — две женщины из села за рекой, бывшие работницы Оксаны Степановны, оставшиеся зимой без всего. Прежде чем принять их, Ирина думала три дня.

— Они ведь у неё работали, — сказала Светлана.

— Сыр они делали, — ответила Ирина. — Куда им теперь? У одной трое детей.

Следующей весной все пятеро зарегистрировали кооператив. Грант брать не стали: с тех пор Ирина страшилась грантов сильнее, чем долгов. С уставом помогла Марина и попросила за работу головку сыра. Позже жалела об этой плате — сыр закончился.

Тогда же приехал специалист по продвижению из областного центра. Из всех разговоров тех лет этот Ирина вспоминает чаще других. Гость осмотрел погреб, попробовал сыр, прошёлся по верхнему лугу.

— Пока есть время, закрепляйте название за собой. «Мельниковский». И никому больше не давайте закваску: на ней ваше преимущество держится. При правильном подходе через пять лет марка будет стоить дороже всего погреба.

Ирина дала ему договорить.

— А закваску я уже раздала.

— Кому же?

— Троим. В село за рекой и ещё в два села. Просили — я дала.

Он взглянул на неё, как на дурочку.

— То есть вы отдали единственное, что у вас есть. Вы это понимаете?

— Она моя. От бабушки. А бабушке тоже когда-то отлили. Так и передают её по долине уже сто лет, поэтому она до сих пор жива.

В итоге марка стала общей — для всей Верхней долины, для тех, кто сохранял старый способ варки. Условие было одно: молоко с верхних лугов, выдержка не меньше полугода. Нарушивших его исключали из марки. Здесь Ирина не единоличная хозяйка: в правлении их пятеро, и она одна из них.

Осенью она понесла сыр Надежде Фёдоровне. До лесной избы было около 7 км: за бродом дорога уходила вверх старым тележным путём, через пихты. Ирина прошла её пешком.

Вышла в шесть утра, в резиновых сапогах, с палкой. В рюкзак уложила две головки, шерстяной платок и банку мёда. Часто останавливалась, садилась на поваленные деревья. Дважды думала, что не доберётся. У ручья просидела минут 40, слушая, как течёт вода.

К полудню она пришла. Собака подала голос и сразу затихла. Надежда Фёдоровна показалась на крыльце, вытирая руки о передник, и остановилась. Молча следила за Ириной, шедшей через двор. Лицо оставалось обычным; только вдруг она отвернулась и принялась старательно перекладывать травы, сохнувшие на перилах.

— Ну вот, добралась, — произнесла она наконец.

— Добралась.

— Долго шла… Значит, ноги идут.

В избе пахло печным дымом и высушенной мятой. За чаем Ирина достала из рюкзака сыр, мёд и платок, разложила на столе.

— А деньги возьмёте?

— Не возьму.

— Фёдоровна, это не милостыня. За вашу работу.

— Да за какую же? — сказала Надежда Фёдоровна. — Ног я тебе не лечила. Сказала, что сама увидела. Остальное ты сделала.

— Вас вызывали в суд?

— Вызывали, допытывались, как узнала. Я им про глаз, что стоял, а они записывают: «Свидетель пояснила, что определила по внешним признакам». — Она усмехнулась. — Пускай. По-своему говорят, а выходит то же.

Ирина некоторое время молчала.

— Фёдоровна, давно хочу спросить: зачем вы тогда сказали вслух, при ней, при людях? Ведь знали, что прогонят.

Надежда Фёдоровна долго остужала чай дыханием.

— Знала.

— Тогда зачем?

— Иначе ты бы мне не поверила. Шепнула бы наедине — ты решила бы, что жалею тебя. А тут все слышат, хозяйку с крыльца подбрасывает. Тут уж задумаешься. — Она поставила кружку. — И ещё одно, Ира. Ошибиться я тоже могла, не бог ведь. Увидела то, что увидела, а вдруг это и вправду хвороба? Ошиблась бы — обидела женщину напрасно. Но если права была и промолчала, как бы мне потом жить?…