Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

— Меня тоже нарисовал? — спросила Ирина.

— Я всех.

— И какой ты меня изобразил?

Макс некоторое время молчал.

— Ты стоишь у меня. Стоя нарисовал.

Сказал — и убежал.

Виктор приходил с бумагами так привычно, словно приносил очередной счёт за электричество. Войдёт, положит папку на низкий столик:

— Подпиши здесь. Снова по хозяйству.

— Что именно?

— Отчёты. Ты ведь глава.

Листов бывало два, бывало десять. Ирина пыталась читать, но буквы расплывались. После настойки голову словно заполняли сухой травой: боли не было, только шорох и пустота. Она бралась за ручку, и подпись возникала как будто сама собой. Красиво выведенная, с завитком — так бабушка научила.

— Ещё тут распишись, где галочки.

— Виктор, я ничего не понимаю.

— Ира, не морочь голову. Мне к трём в район надо.

Раз или два за год её отвозили в районный центр. Виктор подхватывал под коленями, свекровь поддерживала спину — так усаживали в машину, так вынимали возле банка либо нотариальной конторы. Потом коляску катили по пандусу. От поездок в памяти оставались куски, как от сна: белый кабинет; кактус, посаженный в чайную чашку, на столе банковской сотрудницы; ровное, как молитва, чтение незнакомого голоса. Собственная рука с ручкой. И Оксана Степановна рядом:

— Она согласна, подтверждает. Устала в дороге, только и всего.

Ещё запомнилось отражение в лифте. Серое лицо, запавшие глаза, редкие потускневшие волосы, стянутые в тонкий хвост.

Они стали выпадать на втором году. Ирина собирала их с подушки горстями, находила в расчёске, на плече, даже в тарелке. От косы, которой она гордилась ещё девчонкой, остался мышиный хвостик.

— Давай срежем, чего мучиться, — предложила свекровь. — Под каре пострижём, потом гуще вырастут.

Газету подстелили на веранде. Оксана Степановна сама взялась за кухонные ножницы, а после стрижки волосы смели в совок.

Ночью, дождавшись, когда все уснут, Ирина доехала до веранды и достала из мусорного ведра смятую косу. Посередине её перехватывала аптечная резинка. Ирина вымыла волосы в тазу, высушила, обернула старым вафельным полотенцем. Оставалось спрятать свёрток, и подходящее место было всего одно.

Она добралась до сарая. Там стоял бабушкин сундук, привезённый из дома с синими наличниками. Под тряпьё, на самое дно, Ирина и убрала косу. Никаких подозрений у неё тогда не было. Она сохранила волосы потому, что они были её.

К вечеру дом словно ждал грозы. Оксана Степановна с необычным грохотом переставляла посуду и бранила себя вслух — достаточно громко, чтобы никто не пропустил ни слова.

— Сама дура, зачем пустила в ограду! Ходят, нашёптывают, руками водят. Напугает человека, а после с мешком собирает. За это ведь несут ей и мёд, и мясо. Что с неё спрашивать, старая совсем.

Виктор молча ел, склонившись к тарелке. Светлый, ширококостный, с обожжённой солнцем шеей, в свои тридцать шесть он оставался красивым. Когда-то, в девятнадцать, Ирина никого в долине не считала красивее него. Теперь черты будто утратили прежнюю чёткость: так выцветает фотография, долго пролежавшая на свету.

— Виктор.

— М-м?

— Ты слышал, что она сегодня мне сказала?

— Я у оленей был.

— А от матери не слышал?

Ложка замерла на одну секунду, затем снова двинулась.

— Слышал.

— И как ты к этому относишься?

— Бабка из ума выжила, вот и морочит всех, — ответил он, не отрываясь от еды. — Тебя профессора смотрели. Они, по-твоему, меньше знахарки понимают?

— Так они же ничего не нашли.

— Потому и не нашли, что искать нечего. Ира, давай без этого. Устал я за день.

Закончив ужин, он поставил тарелку в мойку и ушёл на крыльцо курить.

Сон к Ирине не приходил. На потолке двигались яблоневые тени; она следила за ними со своей низкой кровати у окна, где под матрас были подложены доски. За стеной негромко храпел Виктор, в подполе шуршала мышь. Больше ничто не нарушало тишины.

«Тебя отпаивают». За ночь Ирина сотню раз убеждала себя не верить: хорошая женщина Фёдоровна, но со странностями. Всюду ей порча, наговоры, чья-то воля мерещатся. Оттого, наверное, что одна живёт в лесной избе, в своей темноте. И сотню раз мысль возвращалась к одному и тому же — к прошлому маю…