Женщина в коляске пришла к знахарке, но осмотр её ног закончился предупреждением

Тогда у Оксаны Степановны обнаружили катаракту. Операцию назначили в глазной больнице в областном центре, и Виктор повёз туда мать. После операции оставлять её одну было нельзя, поэтому он задержался у двоюродной сестры. Домой они не приезжали две недели.

Ирина осталась с Максом. Ежедневно заглядывала Светлана: помогала ей пересаживаться, приносила хлеб, протапливала баню. На третий или четвёртый день головная боль исчезла. Даже это Ирина заметила не сразу — лишь когда стала читать сыну вслух и обнаружила, что больше не теряет строку.

Утром шестого дня ступни ощутили одеяло. На восьмой день Ирина, сидя на кровати и обеими руками держась за спинку, сумела подтянуть под себя ногу. Не переложить руками — нога двинулась сама. После этого она долго боялась пошевелиться. Потом расплакалась, но никому ничего не рассказала.

На десятый день подоконник помог ей подняться. Всё тело дрожало, и простояла она всего восемь или десять секунд. Зато окно снова оказалось перед ней на той высоте, которую она забыла за год. От этого кружило сильнее, чем от болезни.

Тогда она называла случившееся чудом. Может, молитва помогла, может, лето, а может, тело наконец начало справляться. Ирина готовила сюрприз: встретить вернувшихся в дверях, стоя на собственных ногах.

В субботу Оксана Степановна переступила порог в тёмных очках, опустила сумку и сразу заговорила:

— Небось Светлану совсем замучила? Давай сюда, накапаю тебе. Без меня-то, поди, ничего не принимала.

Ирина выпила. Встретить их стоя так и не получилось. Спустя три дня ноги опять стали чужими, а через неделю уже не удавалось даже подтянуть ногу к себе. Чудо кончилось — так она тогда решила. Болезнь отступила ненадолго и вернулась. Из всех трёх лет то лето оказалось самым горьким.

Теперь, лёжа в темноте, Ирина перебирала майские дни, как чётки. Светлана о настойке не знала и ничего ей не давала. Пузырёк уехал в сумке свекрови. Это воспоминание было точным: перед отъездом Ирина ещё спросила:

— Мне-то как без капель?

— Перебьёшься. Здесь всего на две недели осталось. Приеду — свежую настою.

Две недели она обходилась без них и поднялась. Три дня снова принимала — и слегла. Ирина прислушивалась к частым ударам сердца. Даже в то утро, когда не смогла встать с кровати, ей не было так страшно. Если знахарка права, никакой болезни нет. А за стеной спят люди, три года подающие ей чашку.

Утром чашку принесла Оксана Степановна. Изо дня в день всё повторялось: тёплая вода на два пальца, тёмный пузырёк из кармана халата, встряхивание. Отсчитывая капли, свекровь беззвучно шевелила губами. Потом протягивала питьё и ждала рядом, пока Ирина допьёт.

Обхватив чашку двумя руками, Ирина смотрела в воду. Сейчас поднять глаза и потребовать показать пузырёк. Узнать, что внутри. Самой прочесть надпись.

Она промолчала. Мысль была ясной и холодной, как вода из ключа: стоит спросить — и уже ничего не найдёшь. Этот пузырёк уберут, принесут другой, с другой жидкостью. Поить не перестанут, только начнут больше остерегаться.

— Пей давай, пока тёплое.

Ирина набрала жидкость в рот, но глотать не стала. Подержала за щекой, отставила чашку и взяла привычное полотенце с колен. Прижала его к губам, словно вытирая их, и выплюнула туда питьё. Оттого, как легко это получилось, её затрясло.

— Что это тебя трясёт?

— Холодно мне. Всю ночь окно было открыто.

Оксана Степановна унесла чашку.

У Ирины началась другая жизнь: трижды за день брать в рот горькую воду, не проглатывать, а потом самой выполаскивать полотенце в тазу. Вскоре нашёлся способ получше. У изголовья, на подоконнике, стояла жестянка из-под сгущёнки с чахлой геранью. Нижние листья давно высохли. Теперь Ирина сплёвывала в эту банку.

Через девять дней герань погибла. Разом повалилась набок, будто её выдернули; у самой земли стебель потемнел и намок. Утром Ирина долго на неё смотрела, затем выехала во двор, вытряхнула содержимое под забор и вернула пустую банку на подоконник.

— А герань где? — спросила вечером свекровь.

— Засохла. Забывала поливать.

— Всё у тебя так. Дай что угодно — сгноишь.

В первые дни отказа от капель облегчения не было. Ирина ждала его, а получила такое ухудшение, которого не представляла. На вторую ночь изнутри пошла мелкая дрожь, как трясёт мотор на холостых. Под спиной намокла простыня. Сердце то билось, то словно проваливалось, и после каждого перебоя подкатывала тошнота…