Светлана лишь смеялась, когда мать переоформила её коттедж на отца, пока случайно не подслушала разговор

Из окна она наблюдала, как мужчины прощаются — обнимаются, смеются, дружелюбно переговариваются. Они уже придумали, как уничтожить её и семью. Теперь она этого не позволит.

Максим вернулся весёлый, раскрасневшийся от мороза.

— Ну, жена, теперь и для нас время найдётся?

Он подмигнул, приблизился и обнял её. Светлана тяжело вздохнула, потёрла виски.

— Дорогой, голова разболелась. Иди, я здесь приберу.

— Давай помогу?

— Нет, мне нетрудно. Таблетку я уже выпила.

Она придумывала на ходу. Теперь даже представить было страшно, как разговаривать с этим человеком, делать что-то вместе.

— Точно без меня обойдёшься?

— Конечно. Заварю ещё чаю, у камина посижу, полегчает. Ты не жди.

— Смотри сама.

Максим пожал плечами и поднялся наверх. Светлана слышала, как он напевает в ванной, потом устраивается в спальне. Убрав посуду, она действительно села возле камина с травяным чаем. Нужно было решить, как действовать дальше.

Ночь Светлана провела в библиотеке: задремала на диване и так проспала до раннего утра. Заглянув в спальню, увидела Максима — тот сладко посапывал, даже улыбался во сне. Похоже, душу его не тревожило то, что он задумал, хотя она ещё не вполне понимала его намерения.

Теперь Светлана смотрела на мужа иначе. Что ей вообще о нём известно, кроме рассказанного им самим? Он говорил о детстве без матери, о вечно занятом отце, и ей было его жаль. Про прежние отношения рассказывал мало: романы случались, ничего серьёзного. Прежде она считала такую сдержанность признаком порядочности. Он ведь ни одну девушку не ругал — правда, и хорошего ни о ком не говорил.

А кто такая Ирина? Светлана даже фотографий Максима с другой женщиной никогда не видела. Как мало, оказывается, она знала о человеке, за которого вышла замуж.

Бесшумно спустившись, она набросила куртку, взяла сумку и ключи. Вышла на морозный воздух. Теперь решение было принято.

Вскоре Светлана уже ехала по трассе к родному городу. Радовало, что сегодня выходной: из клиники не потревожат, можно спокойно поговорить с родителями. Как же права была мама, предостерегая её от доверия к Максиму.

Родители встретили дочь у порога в недоумении. В субботнее утро они её не ждали.

— Он тебя обидел? — сразу спросила Людмила Петровна.

— Хуже, мам. Я такое услышала… Не знаю теперь, что делать.

За чаем Светлана передала родителям весь вчерашний разговор мужа со свёкром.

— Витя, вы с Максимом раньше были знакомы? — наконец спросила Людмила Петровна. Она никак не могла понять услышанное, а муж всё сидел, склонив голову, и думал.

— Мне давно казалось, что я его где-то встречал, — Виктор Петрович поднял голову. — Да всё не придавал значения. Теперь вот пытаюсь вспомнить… Может, дело в неудачной операции? Только за мою практику таких исходов было два. Старик с перитонитом, который до последнего не шёл к врачам. Дотянул, пока помочь уже стало невозможно.

— Помню. Ты тогда едва начал работать.

— Да. Родные и сами понимали: не врачи виноваты, слишком поздно обратились. Ещё была женщина, лет десять назад, с ножевым ранением. Помнишь, Люда? Любовник приревновал. Там тоже спасти не могли, и к больнице у родственников претензий не было.

Он оборвал себя. Лицо вдруг вытянулось.

— Витя, вспомнил? — насторожилась Людмила Петровна.

— Да. Теперь вспомнил, откуда знаю Максима. Разговаривать нам не довелось, мельком увидел его в приёмном покое. Он стоял там среди других людей.

— Что тогда произошло?

— На трассе случилась большая авария. Какой-то лихач пошёл на обгон грузовика. Пострадавших доставили к нам: мы были ближе всех. Пять человек — девушка из одной машины и семья из четверых из другой. Дежурил Богдан Маркович. Он только начинал, но уже брался за сложные операции и справлялся. Вызвали и меня. Мы работали на двух столах, с двумя бригадами, буквально собирали пострадавших по кусочкам. Четверых удалось спасти. Девушка, которая лежала у Богдана Марковича, умерла: травмы были слишком тяжёлыми. Говорили, что аварию устроила она. Я мог бы взяться за неё сам, но долго занимался парнем. Впрочем, и я бы тут ничего не изменил. А для Богдана Марковича это была первая смерть на операционном столе. Он словно застыл.

Виктор Петрович тяжело вздохнул. В приёмном покое уже собрались родственники, и кому-то предстояло выйти к ним. Но у молодого хирурга дрожали руки, дрожали губы, он едва не плакал. Виктор Петрович пытался объяснить ему, что в их профессии такое, к несчастью, случается и к этому приходится привыкать — как бы страшно ни звучали такие слова. Однако люди за дверью ждали известий. Тогда заведующий пошёл к ним сам…