За месяц до свадьбы Ника подслушала отца и жениха в мастерской, но не дала им договорить

Семье заработанного доставало. Оксану устраивала трёхкомнатная квартира, дача со старыми яблонями и вишнями, которые ломались от возраста, и машина — ещё бодрая, хотя на поворотах уже поскрипывавшая. Но главное, рядом был любимый человек. Да, он ел приготовленную ею еду и благостно сопел на диване, делая вид, будто смотрит телевизор, хотя засыпал после вступительных титров. Только этим их совместная жизнь не исчерпывалась. Владимир и Оксана любили друг друга, им было хорошо рядом, и ни квартира побольше, ни машина поновее, ни более полные шкафы и холодильник не сделали бы их счастливее. Оба это понимали ясно.

Для полного счастья им не хватало только одного — ребёнка.

С появлением Ники тишина и покой из квартиры исчезли навсегда. Здоровая, деятельная, сообразительная малышка стала центром семейной жизни. Даже Барсик, до тех пор считавший себя главой дома и единственным существом, достойным всеобщих забот, с изумлением обнаружил, что его правление закончилось.

Освоившись на ногах, Никуша быстро оставила позади неуверенные первые шаги и нашла живую игрушку. Потрясённый такой бесцеремонностью кот поначалу позволял таскать себя за загривок. Потом опомнился, попробовал защищаться, а под конец махнул лапой. Маленькое существо, похожее на хозяйку, оказалось на редкость понятливым: вскоре девочка усвоила, что за дёрганье можно получить лапой, а иногда и царапину.

С возрастом любопытства у неё не убавилось, энергии тоже, только теперь всё это доставалось окружающему миру. Стареющий Барсик мог порадоваться: вместо приставаний к нему Ника занималась множеством других дел. Танцевала в ансамбле народного танца для малышей, разрисовывала фломастерами листы на маленьком мольберте, лихо брякала по клавишам полуигрушечного синтезатора. Без дела не сидела.

Постепенно одни занятия отпадали, другие становились ближе. В музыке девочка быстро разочаровалась и от инструментов отказалась категорически. От танцев со временем остались фотографии: маленькая Ника в чешках и бело-зелёном сарафане старательно изображала берёзку.

Мать с отцом позволяли ей выбирать то, что нравилось. И когда началась школа, подход не изменился. За отличными оценками её не гнали, в пример других детей не ставили, жить не учили. Любили и старались дать всё необходимое для счастья.

Она отвечала им такой же любовью. И всё-таки одна обида оставалась. Ника понимала её нелепость: родители ни в чём не виноваты. Но объяснить иначе свою внешность не могла и невольно обращала сожаления к ним. Это почти единственное, что омрачало её счастливые детские и юношеские годы.

Некрасивой она себя увидела рано. На случай, если бы сама не догадалась, в школе всегда находились охотники подсказать:

— Долгоносик, а ну дай подержаться за клюв!

И это ещё была одна из безобидных дразнилок. Силы и бойкости Веронике Гончар хватало, так что обидчикам доставалось — когда удавалось догнать. А дома она снова подходила к зеркалу и разглядывала себя. Нет, всё-таки не повезло.

Лоб занимал пол-лица; в классе его прозвали аэродромом. Само лицо — узкое, длинное, как огурец. Тонкие губы, бледные брови, вечно норовящие подняться куда-то вверх. И волосы под стать: жидкие прядки, сквозь которые видна кожа. Были бы хоть посветлее, возможно, это не так бросалось бы в глаза.

С цветом вышла отдельная несуразица. У папы русые волосы, у мамы — глубокого медово-пшеничного оттенка. От этого сочетания Нике досталось нечто тёмно-серое и невзрачное. А хуже всего был нос: длинный, с горбинкой, взявшейся неизвестно откуда. Безнадёжно.

Она взрослела, и вместе с ней росли разочарование и невольная обида. Почему они родили её такой? Единственному ребёнку — и ничего не передать из собственной внешности! Родители ведь были симпатичными людьми, хотя ослепительной красотой не отличались. А мама и вовсе хорошенькая.

Отец мог похвастаться светло-русыми волосами, большими карими глазами и тёмными ресницами. У матери — нежный овал лица, мягкие тонкие черты, аккуратный носик, высокие скулы. Кожа гладкая, чистая, с лёгким румянцем. Генетику они как раз начали проходить на биологии, и Нике казалось: по всем её законам у такой пары должен был родиться красивый ребёнок.

Вместо этого получилась она — семейное пугало. Будто собрала в себе всё, что остальные люди старались спрятать, не взяв у них ничего хорошего.

— Мам, ну как так вышло? — досадовала Ника, пытаясь придать волосам хоть немного пышности. — Ни на тебя не похожа, ни на папу. Это же несправедливо. Вот волосы: их ни причесать толком, ни уложить. Почему мне не достались твои? Густые, гладкие, в какой захочешь цвет крась. Да и мой цвет откуда взялся? Папа светло-русый, ты блондинка, а я мышь мышью. В кого?

— Никуш, я не слишком хорошо разбираюсь в наследственности, — отвечала Оксана. — Признаки ведь не всегда сразу детям передаются. Через поколение могут перескочить.

— Вот уж благодарю за такие прыжки. Со мной можно было без них обойтись. Прости, мам, но это удивительно: ни капельки от вас обоих во мне нет.

— Есть, неправда! — волновалась Оксана. — И от папы, и от меня. Никуша, да разве во внешности главное?

— Знаю, знаю, — решительно перебивала Ника. — Про внутреннюю красоту я всё слышала и помню. Только внешней мне тоже хотелось бы. Хоть немножко.

— Не знаю уже, как быть, — тихо жаловалась Оксана давней подруге, чья дочь училась с Никой в одном классе.

— Ника так переживает из-за своей внешности. В другом случае можно было бы подумать об операции, что-нибудь исправить. Но ты ведь знаешь: у Вероники с рождения аллергия на лекарства, а на анестетики особенно. Ей нельзя давать наркоз. Как же тут оперировать?

— Оксана, да не изводи ты себя, — принялась утешать её подруга. — По-моему, ты представляешь её отчаяние куда сильнее, чем оно есть. Ещё неизвестно, кто больше страдает: дочь или ты сама. Светка мне постоянно пересказывает, как Вероника втолковывает охотникам поговорить о красоте: в модели всем не податься, кому-то придётся и головой поработать. И, насколько я слышала, возражать ей обычно не берутся…