Ира согласилась неделю ухаживать за больным, но вместо помощи он попросил её наблюдать за домашними

Пять следующих дней Ткач занимался делом уже официально. Он запросил сведения у банков, проверял три подставные фирмы и журнал входов в систему, через которую компания работала с документами.

Максим по-прежнему оставался в постели перед домашними. В половине десятого стонал, Ольге отвечал слабой улыбкой. Ира видела, каких усилий ему стоило продолжать эту роль.

Вечерами, когда в доме затихали, он долго не произносил ни слова. Потом вдруг заговаривал о книгах, вспоминал, как ребёнком ездил с отцом на рыбалку. Рассказывал, что из всей готовки освоил только яичницу.

— А вы почему стали медсестрой? — спросил он однажды.

— Мама долго болела, ещё когда я училась в школе. Я видела её в больницах, видела, как с ней обращаются. Некоторые делали уколы так, будто перед ними мебель. А была медсестра, тётя Надя. Она с мамой разговаривала. Не что-то особенное делала — разговаривала. Мама потом говорила, что ей от этих бесед легче, чем от лекарств. Мне и захотелось стать такой, как она.

— Стали, — тихо ответил Максим.

На шестой день после ночной съёмки юрист и следователь вновь пришли в спальню. Степан Леонидович выглядел мрачным. Ткач положил на одеяло тонкую папку.

— Письмо банку ушло с рабочей почты Николая. Договоры составляли на его служебном компьютере. В одной из трёх фирм директором числится его двоюродный брат. Сам этот человек утверждает, что о должности не знал: дал паспорт, как ему сказали, для дела. Это то, что касается Николая.

— Теперь о деньгах, — добавил Степан Леонидович.

Ткач перевернул лист.

— Два первых платежа, всего сорок миллионов, с подставных фирм перевели ещё одной компании. Уже оттуда деньги пошли на погашение частных займов. Заёмщик один. Долгов у него примерно на двести миллионов, а сроки возврата приходились как раз на эти месяцы.

Он помолчал, глядя на Максима, и закончил:

— Займы оформлял Павел Иванович Бондарь.

Максим остался неподвижен. Только пальцы на одеяле постепенно сжались.

— Есть и сведения о звонках, — продолжил Ткач. — За полгода Николай и ваш брат созванивались больше двухсот раз, обычно поздними вечерами. В ту ночь, когда Николай заменил банку, он сам дважды звонил Павлу Ивановичу. Оба звонка сделал сразу после того, как вышел из кухни.

Степан Леонидович тяжело вздохнул.

— Максимка, ты ведь предупреждал Павла о полном аудите?

— Предупреждал, — глухо ответил Максим. — Семь месяцев назад, на дне рождения отца. Сказал, что до конца года проверю все направления, его тоже. Расходы там были странные. Я тогда думал, что он плохо считает.

— А месяц спустя ты впервые потерял сознание на совещании, — сказал юрист.

Ира смотрела на Максима. Он не двигался, глядя в потолок. Выражение его лица было таким, будто с пакетом за пазухой на кухне застали его самого, а вовсе не Николая.

— Это мой брат, — произнёс он. — Он меня на велосипеде кататься учил.

Ответа не последовало.

Вечером Максим сидел в кресле у окна и молчал. Ира принесла назначенные по новой схеме таблетки, воду из закрытой бутылки и села рядом. Ничего спрашивать она не стала.

— Отец поручил мне компанию три года назад, — заговорил Максим, не оборачиваясь. — Смотрел на результаты, не на то, кто старше. Павел к тому времени провалил два направления и едва не утопил третье. Ему оставили долю, должность, хорошую зарплату. Но руководить отец поставил меня. На поминках Павел обнял меня, сказал, что понимает.

— А потом, видимо, три года считал, сколько у него отняли, — тихо сказала Ира. — И влез в долги.

— Хотел показать, что справится самостоятельно. Вложил деньги в какие-то проекты, проиграл, стал перезанимать. Снова и снова. И тут — аудит.

Максим усмехнулся, но веселья в этой усмешке не было.

— Он понял, что я всё обнаружу. И решил, что легче меня…

Реплика оборвалась. После долгого молчания вновь заговорил Максим:

— Мы вместе росли. До двенадцати лет спали в одной комнате. Во дворе он за меня дрался. Он. Вы понимаете?

— Родство ещё не значит, что человек любит, — тихо ответила Ира.

Максим повернулся к ней…