Ира согласилась неделю ухаживать за больным, но вместо помощи он попросил её наблюдать за домашними

— А что означают поступки?

Он долго смотрел на неё, потом кивнул — будто услышал вслух то, что знал сам, но произнести не решался.

В начале девятого утра у дома остановились две машины. Ткач вошёл в холл с постановлением; рядом были двое оперативников. Николай уже нёс завтрак наверх. Увидев вошедших, он остановился на лестнице. Фарфоровая чашка с трещинкой негромко звякнула о блюдце.

— Николай Петрович, поставьте поднос, — спокойно распорядился Ткач. — Вы задержаны.

Тамара Григорьевна вышла из столовой и замерла. Из гостиной выбежала Ольга, ещё в халате.

— Что вы делаете? Максимка, тебе нельзя волноваться! Вы с ума сошли?

Сверху послышались шаги. Максим спускался сам, держась за перила, медленно, но ровно. Ира шла на одну ступеньку позади, страхуя его, готовая подхватить. Ни на одной ступени он не оступился.

Ольга побледнела. Тамара Григорьевна прикрыла губы ладонью. Николай глядел на Максима, будто увидел привидение.

— Доброе утро, Коля. Чай можешь не нести. Из этой чашки я больше не пью.

Через час Павла задержали в офисе, во время совещания. Позже говорили, что сперва он смеялся и требовал адвоката. Но после того как ему показали распечатку звонков, замолчал и больше не сказал ничего.

Шесть дней после задержаний дом жил как во сне. Тамара Григорьевна почти всё время проводила у себя. Ольга ходила с покрасневшими глазами, набирала чей-то номер и тут же сбрасывала звонок.

Галина Степановна, узнав, что собственными руками заваривала отраву, весь вечер плакала на кухне. Максиму пришлось самому спуститься к ней. Полчаса он убеждал её, что вины на ней нет.

На седьмой день Ткач приехал ещё раз. Разговаривали в кабинете Максима на первом этаже.

— Теперь понятно, как всё происходило, — сказал следователь. — Задержанные, разумеется, обвиняют друг друга. Николай утверждает, что флакон и указания дал Павел Иванович. Обещал десять миллионов, а ещё угрожал долгами — у Николая они тоже были. Павел Иванович уверяет, что помощник всё затеял самостоятельно, а он ничего не знал. Но есть переписка, флакон из машины Николая, результаты экспертизы банок, переводы. Можно я прочту вам одно сообщение брата?

Максим кивнул.

Ткач прочитал сообщение вслух: «Не спеши. Ему надо болеть, но нельзя умереть прежде времени. Деньги — в первую очередь».

Ира видела, как Максим опустил голову. Несколько секунд он смотрел на собственные руки.

— Продолжайте.

— Со сбором было так. Николай приносил банки Ольге Романовне и уверял, что их передала знакомая травница Тамары Григорьевны. Ольга Романовна привыкла всё проверять сама: осматривала банку, потом отдавала ему, чтобы отнёс на кухню. Ваша тётя о них ничего не знала. Она действительно их не видела.

— А мамина чашка? — спросила Ира.

— Её Тамара Григорьевна предложила сама, без всякого умысла. Николай воспользовался порядком: утренний чай подавался отдельно, и никто больше к нему не прикасался.

Максим выдохнул. Ира поняла, насколько он боялся услышать среди виновных имя тёти.

— Есть ещё обстоятельство, — продолжил Ткач, чуть замявшись. — Ольга Романовна не участвовала в отравлении. Однако в телефоне вашего брата нашлась их переписка. Два месяца назад она случайно увидела у Николая на столе бумаги с вашей подписью. Такие, которые вы подписать не могли. Спросила об этом Павла. Он попросил не говорить и обещал, что, когда всё уладится, нуждаться ей ни в чём не придётся.

— И она ничего не сказала.

— Ничего.

Вечером Максим вызвал Ольгу в кабинет. Ира осталась снаружи, в коридоре. Дверь закрыли не до конца.

— Ты знала, — сказал Максим.

— Об отравлении я не знала! Клянусь тебе, Максимка. Я считала, что ты болеешь.

— Это я тебе верю. Но о документах ты знала. Два месяца я лежал наверху, а ты понимала, что брат крадёт у меня деньги. И молчала.

Ольга заплакала.

— Что я могла сделать? Ты умирал, все так говорили! Мне было страшно остаться ни с чем. Ты не знаешь, каково это.

— Теперь знаю, — тихо ответил Максим. — Ты боялась лишиться обеспеченной жизни. Не меня.

Он снял кольцо, подаренное ею на помолвку, и оставил на столе.

— Мы больше не помолвлены, Ольга. Завещание я уже изменил. Завтра можешь забрать свои вещи…