Мать жениха решила проверить будущих сватов под видом бродяжки, однако ошиблась калиткой

Просить у незнакомых людей еды или ночлега было мучительно стыдно. Марина советовала сперва обойти пару соседних домов, но Любовь так и не решилась. К тому же кто-нибудь мог впустить её — и тогда весь замысел пошёл бы насмарку. Нет, лучше не рисковать.

На короткий звонок во дворе ответили лаем.

— Сейчас открою! — громко отозвался мужчина с крыльца. — Жужа, тише, не надрывай горло!

Под ногами хозяина скрипнули доски. Он покашлял и уже у калитки спросил:

— Кого там принесло?

— Извините… У меня беда, — заговорила Любовь, стараясь, чтобы голос звучал жалостливо. — Сказали, здесь помогают таким, как я.

Калитка открылась, и перед ней вырос высокий седой человек в грязных джинсах и вылинявшей рубахе.

— Добрый день, — он шмыгнул носом. — Только вам в соседний дом. Ковальчуки там живут, в новом, при ферме, дом с номером шесть. Я и сам к ним направлялся, можем вместе дойти. Воды принести? Вид у вас неважный. Издалека добирались?

— Я… — начала Любовь и оборвала себя, всматриваясь в его лицо.

Господи. Хозяин тоже застыл, разглядывая гостью.

— Мы прежде не встречались? — спросил он, хмурясь. — Кажется, я вас знаю.

— Паша! — Она побледнела и ухватилась за столб. — Ты?

— Люба… Господи, да это же Люба! — пробормотал он ошеломлённо. — Что с тобой стряслось? Откуда ты здесь? Пойдём скорее ко мне.

— Не надо! — Любовь отшатнулась. — Нет, не надо.

— Как же не надо? Тебе помощь нужна. Небось и не ела давно. Накормлю, попить дам. У меня баня топится, помоешься. А уж потом сходим к Ковальчукам: замечательные люди, никому не отказывают. Хорошо, что ты добралась сюда. Люба, что же тебя до такого довело? Я ведь тебя помню совсем другой…

— Выгнали меня… Сын, муж… Денег не осталось.

Она едва выговаривала слова, всё ещё не оправившись от потрясения. Заученная ложь вырывалась сама собой.

— Какой кошмар! — Павел взял её под локоть и повёл во двор. — Знал я, что с твоим муженьком добра не жди. Гад он. Ладно, сперва приведём тебя в человеческий вид, разговоры потом.

За ними захлопнулась калитка.

Любовь боялась даже вздохнуть. Перед ней был Паша — живой, настоящий. А она собиралась к Ковальчукам и теперь стояла у него во дворе. Неужели он и вправду принял её за бродяжку? Всё пошло наперекосяк. Если признаться сейчас, к родителям Ирины она уже не попадёт: после такого маскарада объясняться будет ещё труднее. Но продолжать рассказывать Павлу о выдуманных несчастьях тоже казалось невозможным. Она хотела проверить Ковальчуков, а вместо этого встретила человека, исчезнувшего из её жизни тридцать лет назад.

Надо собраться. Он, похоже, близко знает этих людей. Можно расспросить его, немного ещё побыть несчастной бездомной — и уйти. Хотя нет: вдруг они заодно? Она ничего не понимала. Тридцать лет назад он уехал в свой далёкий город, там и должен был оставаться. Что привело его сюда? Пока лучше соглашаться, а дальше будет видно.

Павел жестом утихомирил собаку и провёл гостью в дом.

— Умывальник здесь. Вымой руки и садись. Щами и омлетом пообедаешь?

— Да, — кивнула она и послушно пошла мыть руки.

Он успел быстро подогреть еду и поставить всё на стол. Любовь посмотрела на тарелки с опаской.

— Не бойся, ешь, — сказал Павел с улыбкой, которой она не видела 30 лет. — И хлеб бери. Сам Григорий Фёдорович печёт, такого мастера ещё поискать. Ты когда последний раз ела?

— Уже не помню, — солгала она.

— Теперь можно не бояться. Здесь тебя никто не обидит. Ковальчуки стольких на ноги подняли, да и я в стороне не останусь. Успокойся. Подумать только, сколько лет мы не виделись…

После обеда Павел проводил Любовь к бане, велел ей как следует вымыться и вскоре принёс чистую одежду. Она осталась за дверью, плескалась в тазах, а он говорил оттуда, что вещи старые, зато добротные и всё равно лучше её лохмотьев. Любовь слушала и понимала: наряд, который должен был убедить Ковальчуков в её бедственном положении, теперь исчезает вместе с грязью.

— Одежда ношеная, зато крепкая. Уж всяко лучше того, в чём ты пришла…