Уборщицу попросили выступить на концерте после пари с инвестором

Ребёнок у них родился поздно. Может быть, поэтому оба так жадно любовались своим крепким, здоровым, бойким малышом. Сын рос, огорчал их, радовал, заставлял задумываться и давал поводы гордиться — впрочем, радостей и гордости было заметно больше. Уже маленьким он проявлял независимость и силу характера. Настойчивость легко переходила в упрямство, а поспорить Максик был готов всегда.

— Представляешь, что сегодня было? — рассказывала вечером Оксана мужу. — Максик целый час убеждал воспитательницу, что Земля вовсе не круглая.

— И правильно, — поддерживал сына Павел. — Пусть учится защищать своё мнение. Он ведь по сути прав. Подрастёт, возьмётся за математику — с такой настойчивостью ещё великое открытие сделает. Теорему Ферма, правда, ему уже не оставили: доказали-таки через 350 лет, — посмеивался он. — Зато гипотеза Римана у математиков до сих пор ноет, как больной зуб. Может, именно Максик до истины доберётся.

— Наш сын — учёный? Сомневаюсь, — смеялась Оксана. — Он, пока шнурки завяжет, три раза с места вскакивает. Да и одного гения дома мне вполне хватает.

Интереса к математике у активного, спортивного Максима так и не возникло. Павел это видел, однако надежды не оставлял: пусть не науку продолжит сын, так хотя бы семейное дело. А потом всё, что казалось важным, разом потеряло значение.

Оксана заболела внезапно. Болезнь оказалась тяжёлой и неизлечимой, и немалые деньги ничего не изменили. Она сама вскоре запретила мужу и сыну тратиться, понимая бесполезность этих попыток. Угасая, она будто уносила с собой светильник, всё это время наполнявший жизнь Павла мягким теплом.

Максим тяжело переживал смерть матери, но довольно быстро вернулся к привычной жизни. Для Павла всё оказалось гораздо труднее. Он заново учился существовать без Оксаны — женщины, которая, казалось, была рядом всегда. Это не могло не сказаться на работе.

Основную часть программ фирма разрабатывала его силами. Павел служил её мозговым центром, а собственными замыслами словно заряжал нескольких толковых сотрудников, отобранных среди самых талантливых учеников. За годы работы в городе даже возникло особое обозначение — «системщики Лисовского». Так называли молодых компьютерных гениев, начинавших у профессора. Но двое-трое сильных специалистов не могли заменить того, кто приводил в движение всю компанию. Без Павла серьёзная работа не шла, а у него иногда по утрам не было сил даже на обычные дела, не то что на творчество.

Теперь сын с привычной прямотой бил по самому больному. Видимо, горькие мысли отразились на лице Павла: Максим наконец прервал свой безжалостный разбор.

— Пап, мы же договорились, что ты не станешь обижаться. Я ведь прав, и ты это знаешь.

— Хорошо, прав, — кивнул отец. — И какой у тебя выход?

— Продать фирму, пока за неё ещё дают деньги. Будем тянуть — потеряем твой… наш бизнес, и останемся ни с чем.

Сам Максим почти не замечал, как вместо «наш» у него снова выскакивало «твой». Павел Петрович всякий раз болезненно щурился. Всё-таки дело, которому он отдал столько лет, сын своим не считал. И отсутствие программистских способностей здесь было ни при чём: Максим даже не пытался удержать отцовскую фирму на плаву. Казалось, ему только и нужно поскорее сбросить унаследованный груз.

С фирмой были связаны лучшие годы Павла. С фирмой — и с Оксаной. Теперь Ксюши не было, скоро не останется и дела. Он не понимал, ради чего тогда всё продолжать.

— Пап, ты меня слышишь? Почему молчишь? Согласен?

Павел вздрогнул, вырванный из своих мыслей.

— Что? Ну… если считаешь, что так нужно, продавай. Если совсем не жалко.

— Жалко? Я даже не понимаю, о чём ты, пап, — перебил Максим. — В делах жалость ни к чему. Начнёшь нюни распускать — ничего не добьёшься. Либо работаешь, рассчитывая на себя, либо слушаешь сонаты, нюхаешь цветочки, всех жалеешь и каждому веришь. Прости, но это не для меня. Я уже подсчитал: выручки за фирму должно хватить на акции одного отличного холдинга. Давно к нему присматриваюсь. Если получу долю, намерен стать там коммерческим директором. Вот после этого за будущее можно будет не тревожиться — ни тебе, ни мне.

Сын продолжал говорить о расчётах и блестящих перспективах. Павел смотрел на него и думал: решение, выходит, принято давно. Даже место для денег, которых ещё не выручили, Максим уже нашёл. Похоже, отцовским мнением поинтересовался лишь из вежливости, заранее зная, чем закончится разговор…