Уборщицу попросили выступить на концерте после пари с инвестором

— А мне что делать, сын? — наконец прервал он изложение планов. — Дела у меня больше не будет. Как ты представляешь мою жизнь? Купить удочку и отправиться на берег?

— За компьютером тебе никто сидеть не запрещает, — пожал плечами Максим. — Пиши сколько хочешь и что хочешь: программы, воспоминания о том, как начиналась информатика. Между прочим, удочка — тоже неплохая мысль. Вид у тебя нездоровый, надо чаще бывать на воздухе. Ладно, обдумай всё, что я предложил, и с согласием не затягивай. Хорошо? Ты ведь согласен? А мне пора, дел полно.

— Максим, погоди. Мы ведь с тобой уже совсем не разговариваем. Ты всё время спешишь, куда-то бежишь… Я понимаю, забот хватает. Но по душам-то мы когда в последний раз говорили? Я же не знаю даже, как ты живёшь.

— По душам? Ну, пап, ты ещё музыку вместе послушать предложи, — отозвался Максим с непривычной для него растерянностью. — Какие сейчас разговоры, если у меня через полчаса переговоры? Важные, между прочим. Да и новостей, о которых ты не знаешь, у меня нет. Живу нормально. Всё у меня нормально… Слушай! — Он хлопнул ладонью по лбу. — Тебе, может, деньги нужны?

— Опять деньги, — вздохнул Павел. — У тебя, похоже, уже и мыслей других не осталось. Дела, заработки… Есть ведь в жизни что-то ещё. Через два дня годовщина маминой смерти. Ты хоть помнишь? По всему видно, что нет. Нельзя так, Максим. Ты совсем очерствел. Давай в этот раз вместе к ней съездим, вдвоём. Ты ведь больше года у мамы не был.

— Послезавтра не получится, я в командировке буду, — поспешил ответить Максим. — Пап, ну мы же это уже сто раз обсуждали! Не выношу я этих дурацких обычаев: отмечать какие-то условные годовщины, ездить на кладбище без конца. Я помню маму и без поездок, ты знаешь. За могилой ухаживают, я специально плачу человеку, чтобы там был порядок. А приезжать и вытирать скупую мужскую слезу — это, извини, не для меня. Но тебе машину пришлю, если поедешь. Добираться-то далеко.

— Не присылай, — Павел решительно покачал головой. — Сам доеду. Мне хочется остаться с Ксюшей столько, сколько мне нужно. А у твоего водителя всё, как у тебя: дела, спешка, ни минуты покоя. Будет вокруг ходить, вздыхать погромче да на часы посматривать, чтобы я заметил. Спасибо, обойдусь. И денег мне не надо, можешь не волноваться. Всем обеспечен.

Максим пожал плечами. Он уже изложил отцу планы на будущее, обозначил решение насчёт фирмы, предложил помощь и даже напомнил, что Павлу стоит поберечь здоровье. Чего ещё от него хотят? Продолжать разговор было не о чем, да и он действительно опаздывал. Не хочет отец принимать помощь — его право. На нет и суда нет.

— Тогда до встречи, пап. Пока.

Кивнув, Максим хлопнул отца по плечу и ушёл.

Отцовские претензии оставались ему непонятны. Впрочем, никаких требований Павел не предъявлял — просто смотрел так, что Максим невольно ощущал себя виноватым. А в чём его вина? Он не обещал быть сентиментальным и не умел притворяться другим человеком. Зато умел зарабатывать, превращать деньги в ещё большие деньги и не зависеть от чужой жалости. Были люди, которые это понимали и ценили, пусть отец к ним и не относился.

Лиза, например. Хотя при ней следовало говорить «Елизавета»: сокращений собственного имени она не терпела. Почти два года её считали девушкой Максима, его подругой, а иной раз и невестой. Знакомые объясняли отсутствие предложения знаменитым упрямством Лисовского и не сомневались, что до помолвки дело дойдёт. Он и сам находил Лизу прекрасной партией, однако почему-то медлил.

Кольцо между тем было куплено: огромный бриллиант, окружённый камнями поменьше. Лизочка заслуживала такого подарка. Максим не собирался объяснять ей или кому-нибудь ещё свои взгляды, но считал, что женщина сначала должна соответствовать определённому уровню, а уж после рассчитывать на подобающие знаки внимания. Здесь всё сходилось: и кольцо, и Елизавета были вполне достойны друг друга.

Красота Елизаветы была почти вызывающей. Стоило ей войти в клуб или ресторан, подойти к стойке регистрации в аэропорту, как мужчины начинали реагировать по-разному: самые нахальные вздыхали с восторгом, те, что поскромнее, усиленно моргали и торопливо опускали глаза. Женщины держались иначе. На лицах появлялась тщательно отрепетированная скука, словно их искренне удивляло всеобщее внимание к очередной кукле: подумаешь, ничего особенного. Но за этим равнодушием читалось совсем другое — и досада от её волос, и недоумение перед безупречно подведёнными глазами, и завистливое восхищение ногами от ушей. Каждой из них хотелось хотя бы немного такого «ничего особенного»…